Да, просто Пратчетт – привычный, знакомый, любимый; двадцать четвертый роман о Плоском мире, пятая книга о Городской Страже (1999). Вот она, опасность сериалов: открывая книгу, точно знаешь, что именно найдешь под обложкой. И Пратчетт, едва не угодивший в эту ловушку в середине девяностых, из нее выбирается, используя способы остро- и хитроумные.

Смена декораций: из «гордого Анка и тлетворного Морпорка» мы перемещаемся в заснеженные леса Убервальда. Смена тональности: чем дальше, тем чаще Пратчетт совершенно серьезен, то мрачен, а то и торжественен. При этом любая «окончательная», неопровержимая мудрость неизменно... нет, не опровергается, но корректируется:

То же касается и интонации: среди отменно выписанных сцен погони, когда полуголого человека по снегу преследует стая вервольфов, – вдруг появляется комическая интермедия о трех сестрах, которые живут в вишневом саду и хранят в гардеробе «тоскливые и совершенно бесполезные штаны дяди Вани». (Нет, я пародирую не Чехова, – терпеливо объясняет Пратчетт, – а общее представление о Чехове.)

Но все это было бы лишь набором шуток, постмодернистским дивертисментом, если бы не объединялось общей темой. Не сюжетом, а именно темой.

Впрочем, и сюжет на месте.

Сэр Сэмюэль Ваймс, герцог Анкский (о, как он ненавидит свой титул) и командор Городской Стражи, отправляется посольством в Убервальд, на коронацию короля-под-горой, оставляя за спиной нераскрытое преступление (кражу копии Каменной Лепешки из гномьего музея). А новые преступления ждут его впереди: похищение подлинной Лепешки, без которой коронация не состоится, и путч вервольфов.

Плоский мир не просто эволюционировал на протяжении 24 томов: он усложнялся и наконец вступил в эру глобализации, знамением которой стали клик-башни – семафорный телеграф. И так же усложнялись герои цикла – оставаясь сами собой.

Вот это и есть, на мой взгляд, главная тема «Пятого элефанта»: изменчивость и сущность. Какая Лепешка подлинна – оригинал или копия? И не окажется ли оригинал опять же копией, только более древней? Кто такой вервольф – волк, человек или нечто среднее, то есть собака? И какой природе должен следовать вервольф? (Да человек, человек, только о человеке и речь, как всегда у Пратчетта!) И если гном наконец решился признать, что он – это на самом деле «она», нужно ли заявлять о своих правах на каждом шагу? Если вампир решил «завязать», чем обернется его стремление к контролю над другими? Если капитан Моркоу так добр и наивен – не скрывается ли в нем блестящее умение манипулировать всеми, кто его окружает? Если Игори не умирают, но «идут по рукам», расходятся на запчасти, – то что такое каждый из Игорей?

Каменная Лепешка, по гномьему канону, – «сама вещь и вещь в себе». Но что такое – «сама вещь»? Проблема сущности – одна из ключевых в постмодернистской культуре. И Пратчетт дает вполне постмодернистский ответ: существует только то, что изменяется, будь то человек, вещь... или некий цикл юмористической фэнтези. (Контрпример: вечный сержант Колон, которому пришлось стать капитаном Стражи – с самыми пагубными последствиями. Что ж – ему не дано.)

И, кстати, об изменениях. Перевод Пратчетта – дело крайне трудное, поэтому, читая роман, я нередко хмыкал – то радуясь удачной находке (убервальдский город с крайне неприличным для английского слуха названием Bonk обрел вполне адекватное русское именование Здец), то огорчаясь потерям. И не только в том дело, что некоторые отсылки и намеки оказались непереводимыми. «Оригинальный» Пратчетт строже и афористичнее – и чем дальше, тем больше; при чтении же перевода приходится делать на это поправку. Есть и прямые ошибки (немногочисленные), и недоработки: «Волки никогда не оглядываются назад», – а что, можно «оглянуться вперед»? Нет, безусловно, перевод в целом удачен, – но хотелось бы еще большего...

Итог: не ищите в «Пятом элефанте» чего-то принципиально нового. Прачтетт все так же умен, остроумен, глубок, но пока что остается в рамках, привычных для давних читателей цикла. Почти все, что Пратчетт напишет о Плоском мире после «Элефанта», будет другим; похожим, но иным – интонационно и стилистически (нотабене для переводчиков: явный сдвиг в сторону Диккенса и Честертона). Но начало положено именно здесь, в романах конца 90-х, в «Carpe jugulum» и «Пятом элефанте», – недаром в последнем романе леди Сибилла сообщает Ваймсу, что... Нет, не скажу; прочитаете – поймете: на Плоский мир является новая жизнь.