Пратчетт и Пресса

Чудесная Фантазия -- 25 лет Плоскому Миру Терри Пратчетта

Вот уже 25 дет волшебники, ведьмы и вольные мальцы Плоского мира приводят в восторг миллионы людей. Терри Пратчетт окидывает взглядом этот поразительный путь, в беседе с Нилом Гейманом.

Плоскому Миру 25 лет, а это значит, что я знаю Пратчетта уже 24 года. Мы познакомились, когда его первая книга о Плоском Мире, "Цвет Волшебства" [The Colour of Magic], вышла в мягкой обложке. В те поры я был молодым журналистом в шляпе, которая совсем не шла мне, а Терри был сотрудником пресс-службы при компании South Western Electricity Board. Это было его первое интервью, и мы угощались блюдами китайской кухни за обедом, который организовал издатель. Ни один из нас не был уверен, кто должен платить за еду.

Первые две книги о Плоском Мире были построены по принципу пародии на фэнтэзи: бегалки-догонялки с невезучим волшебником Ринсвиндом в главной роли.
-- "Цвет волшебства" - это выступление комика, который сыплет шутками о фэнтэзи, -- сказал мне Терри 24 года назад. -- Ничего подобного в фэнтези до сих пор не было. В той книге, что я пишу сейчас, "Безумная Звезда [The Light Fantastic], есть прямое заимствование из фильма о Конане. Помните ту сцену, где они все сидят вокруг костра, раздумывая, "Что же в жизни самое лучшее?", и Конан говорит: "Ветер в волосах и причитания женщин!"

Я кивнул.
-- Ну так вот, в моей книге есть такой Коэн-варвар, ему 87 лет, и когда очередь доходит до него, он просто говорит: "Хороший стоматолог и мягкая туалетная бумага." Жизнь под открытым небом научила его знать, что действительно важно. Я думаю, что мои книги воздают честь людям, которые подарили мне столько радости. Я просто немного попинал их "язвимые " мягкие пузики.

Эта манера - пародия и воздание чести - держалась в первых двух книгах, а потом пародии стали романами. Начиная с Equal Rites ["Творцы заклинаний"], истории первой женщины-волшебника, Терри уже пишет настоящие романы о Плоском Мире. В течение нескольких последних лет (не без эпизодических отступлений к прежнему дуракавалянию) он стал нашим ведущим романистом-юмористом, а затем и подлинным сатириком, смело берущимся за серьезные темы - войну, предрассудки и - что значит быть человеком? А все истории тем временем происходят на Плоском Мире -- эемном диске, покоящемся на спинах четырех слонов, которые, в свою очередь, стоят на спине гигантской черепахи.

Четверть столетия спустя после выхода его первой книги Терри стал любимейшим писателем и автором бестселлеров в жанре фэнтези для взрослых. Он написал одну книгу совместно со мной (она называется "Добрые предзнаменования" [Good Omens], забавный роман о конце света и о том, как мы все с вами умрем), получил медаль Карнеги за свою книгу для детей "Поразительный Морис и его Образованные Грызуны" [The Amazing Maurice and his Educated Rodents] и был награжден орденом Британской Империи [OBE]. Он также стал председателем Общества Писателей [Society of Authors] и обладателем целого ящика дипломов почетного доктора [того и сего]. Когда мы говорили с ним на прошлой неделе, он, похоже, больше всего гордился весьма необычной наградой.

-- Мало кто может похвастатться таким, -- гордо заявил Терри, но благодаря "Вольным Мальцам" [The Wee Free Men] я был назначен почетной брауни*, за то что описал в книге девочку, какую надо. Я получил кольцо для шейного платка и все такое. Без шуток.
Во всяком случае брауни хотели заиметь в своих рядах кого-нибудь знаменитого, и они остановили свой выбор на мне, потому что им понравилась Тиффани Болит [Aching]. Но они не знали, как приняться за дело. А я тогда подумал: "Нам нужны всего лишь очередь за автографами, две маленькие девочки и желтая резиновая курица." (Не знаю, почему это до сих пор не стало аксиомой, но желтая резиновая курица -- это секрет любого юмора.)
В общем, мы все подготовили и я сказал двум маленьким брауни: "Ты стань с этой стороны от меня, а ты -- с другой и смотрите в камеру с самым милым и невинным видом. А потом, не глядя на меня, одна из вас должна приподнять мою шляпу, а вторая ударить меня по голове резиновой курицей. После этого первая брауни наденет шляпу обратно мне на голову, а я мешком упаду со стула."
Единственная сложность была в том, что люди, увидев, что я, судя по всему, раздаю автографы, выстроились в огромную очередь. Поэтому нам пришлось всем объяснить, что вообще-то я сейчас не подписываю книги, но подпишу им их, если они не против подождать, пока две маленькие девочки дадут мне по голове. Это было одно из таких сюрреалистических мгновений, которые хранишь в памяти как сокровище.'

Я поинтересовался реакцией публики на то, как его творчество изменилось за последние 25 лет, и напомнил ему, как он однажды сказал мне о читателях: они хотят того, что им понравилось в последний раз

-- Да... Потому-то и не следует им этого давать. Если бы мне пришлось 25 лет писать книги о Ринсвинде, я бы зарезался.

А как же насчет того, чтобы 25 лет писать о таком своем персонаже, как Смерть? спросил я его.

-- Смерть может вступать в действие лишь в определенный момент. Он вроде маленькой атомной бомбы, которую время от времени полезно использовать, но если вы будете прибегать к ней постоянно, людям это в конце концов наскучит.

Но книги стали другими. "Ну да. Они сами себя делают более сложными. Видимо, это я так пытаюсь не давать себе скучать".

Мы заговорили о П.Г. Вудхаузе -- писателе, с которым Терри часто сравнивают. Я сказал, что никогда не ощущал в персонажах Вудхауза такой перемены по сравнению с тем, насколько глубже, интереснее и богаче становятся персонажи Терри, особенно в цикле про Стражу.

-- Мило с твоей стороны. Они становятся старше, и я тоже. Трудность в том, что... -- Он помедлил. -- Ты ведь не садишься за работу, заявляя: а сделаю-ка я эту книгу глубже, интереснее и богаче. Просто что-то происходит, пока ты пишешь.

-- Значительную (лучшую) часть года я провел за работой над Nation ("Нацией"), которая выйдет этой осенью. Книга для детей, но не о Плоском мире. Дело оказалось чертовски трудным, потому что это не Плоский мир, и потому что это не Джонни Максвелл. Я не предвидел, что напишу такое, но это надо было написать обязательно, и для этого мне пришлось подбирать совсем новый инструментарий. В настоящее время я пишу Unseen Academical, о которой будут думать, что она явно и несомненно о футболе на Плоском мире, а потом вдруг окажется, что она о чем-то совсем другом, о том, то, что вы все время видели, но не замечали. Такие истории самые лучшие.

Я спросил его, сколько вещей рождается непосредственно на странице, а сколько во время планирования. --- Планы-планы-планы, -- монотонно проговорил он. -- Это больше похоже на тех ребят в пустыне, которые берут горсть суглинка или песка, пробуют его на вкус, и таким образом определяют, есть ли поблизости нефть. То же самое и с писательством: ты знаешь, где ноги у твоего замысла, но не знаешь, откуда они у него растут. Думаю, в этом есть что-то алхимическое -- сотворенная алхимией вещь состоит из множества разных других вещей. То, что ты чуешь в окружающем мире.** Твое знание о том, что ты один из немногих, кто использует слово "чуять" в предыдущей фразе совершенно точно и правильно. Что не значит быть в страхе перед чем-то. Надеюсь, ты это заметил.

Я сказал, что заметил.
-- И, бьюсь об заклад, это произвело на тебя немалое впечатление, -- сказал Терри
-- Я перестал поражаться точности использования тобой слов примерно двадцать два с половиной года назад, -- ответил я.

Он замолк.
-- Не знаю, сколько тут планиуется заранее, а сколько нет, да и ты тоже этого не знаешь, и это не тот вопрос, который один писатель мог бы задавать другому, потому что мы оба знаем, что все это работает не так. Я не могу объяснить, почему вдруг придумывается очень интересный, хотя и не особенно важный персонаж, или почему вдруг пишется о каком-то мелком событии, и вдруг, к концу книги, оказывается, что этот персонаж, это событие -- как раз то, что надо, они необходимы, хотя вначале ты даже и не знал, зачем придумал их.

Быть писателем -- значит читать -- и всякий раз, когда мы с Терри разговариваем, мы обмениваемся мнениями о прочитанном.
-- Сейчас я читаю A Midwife's Tale: the Life of Martha Ballard Based on her Diary ("Рассказ повитухи: жизнь Марты Баллард, на основе ее дневника"), 1785-1812, изд. Лорел Ульрих -- сказал Терри. Марта Баллард -- это Бабушка Ветровоск из реальной жизни. Она была хорошей акушеркой, но мы читаем ее не поэтому. Мы читаем ее ради других вещей, которые можно почерпнуть из этой книги: о том, как колониальные поселения управлялись женщинами, пока мужчины где-то воевали, и мужчины думали, что это они принимают все решения и руководят страной, а на самом деле это было не так. Я также читаю Six Thousand Years of Bread: its Holy and Unholy History ("Шесть Тысяч Лет Хлеба: Его Святая и Несвятая История"), а также историю искусственных зубов.'

В декабре 2007 года, будучи в возрасте 59 лет, Терри объявил, что у него диагносцирована ранняя стадия болезни Альцгеймера. Я опасался, что найду Терри менее острым, менее тонко и глубоко мыслящим, чем тот друг, которого я знал четверть века, и с облегчением увидел, что его ум так же ясен, как всегда.. Я спросил насчет его заболевания.
-- Если я взгляну на стол, чтобы проверить, лежит ли на нем мой мобильник, есть шанс, что я его не замечу, даже если он действительно там. Но если я знаю, что он там, я его увижу. Порой мозг правит глазами и утверждает, что чего-то нету, хотя оно там есть. А поскольку это что-то может оказаться кем-то, например, маленькой девочкой в розовом платьице на "зебре" перехода, -- я больше не вожу машину.

-- Я плохо печатаю - хуже, чем когда-либо. Это большая помеха, сам понимаешь, как поймут и многие журналисты. Процесс печатания - это процесс размышления: оба действия подгоняют друг друга. Когда я обнаруживаю, что мне приходится искать нужную кнопку, это нарушает поток мысли.

-- Помимо этого, я просто не знаю - что считать симптомами болезни, а что нет. Я был откровенен насчет своего состояния с самого начала, потому что не видел ни единой причины на Божьем свете, с какой стати я должен был бы поступить иначе. Скажем так: прежде мне еще ни разу не было 60 лет, и я не знаю - какие из моих проблем связаны с Альцгеймером, а какие просто с моим возрастом. Подозреваю, что если бы я вдруг оказался в аэропорту и мне пришлось бы срочно делать пересадку с рейса на рейс, я в конце концов решил бы просто сесть и дождаться, пока кто-нибудь придет мне на помощь и скажет, куда идти. Но, откровенно говоря, я вообще склонен так себя чувствовать, особенно в американских аэропортах, а также в тех случаях, когда требуются какие-то серьезные перемены. Так что здесь разобраться трудно.

-- Отзывы читателей о "Нации" -- что это лучшая книга, которую я когда-либо написал. Не самая забавная, а именно лучшая, потому что она касается вопросов религии, реальности, секса и природы формирования культурных норм -- и все это на маленьком островке, на который обрушилось страшное цунами.

Терри Пратчетт доволен, потому что, благодаря его дару в полмиллиона фунтов Фонду исследований болезни Альцгеймера и его готовности говорить об этом, в марте в СМИ об этой болезни писали больше, чем о Мадонне.

-- Понятия не имею, сколько я еще протяну, но, с другой стороны, ты ведь тоже понятия не имеешь, сколько протянешь. Ни одному из нас не дано знать, когда грядет конец, и все такое. Я отнюдь не утверждаю, что это целиком благодаря мне, но у меня много друзей в научных лабораториях и сейчас исследователи стали двигаться вперед более пружинистым шагом. Может, через несколько лет они найдут если не Лекарство, то по крайней мере такой режим, который позволит людям, затронутым синдромом Альцгеймера, жить так же, как живут сейчас ВИЧ-инфицированные.

Это приятная мысль. А пока его ждут ненаписанные книги.

_________________________________

* "Брауни" -- герлскауты младшего возраста, то есть девочки ~8 лет. Одновременно слово "брауни"
означает озорного духа типа домового (а также темную ржаную коврижку, что для данного текста не является существенным и приведено просто для порядку ).
Словами "заиметь в своих рядах" здесь переведено использованное в оригинале Терри Пратчеттом слово "kidnap" -- "похитить", что, по замечанию Mikhail'а, конечно же, вызывает в памяти обычаи фейри. Staff добавляет: "Тиффани оказалась просто эталоном гёрлскаута-брауни. Она всегда имеет при себе моток шнурка!"

** Терри Пратчетт говорит здесь: "Your apprehension", что значит одновременно "восприятие, понимание" и "тревога, дурное предчувствие" - прим. Staff.

Перевод Nanny Ogg
Ред. Staff и Mikhail