Автор / Сообщение

Полночной тканью облекусь

Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 12:15 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь

I Shall Wear Midnight

Перевёл Евгений Колесников

    01 Отменный большой малый
    02 Грубая музыка
    03 Те, кто пошевелились во сне
    04 Настоящие гроши
    05 Праматерь языков
    06 Явление Искусника
    07 Песни в ночи
    08 Королевская Шея
    09 Герцогиня, повариха
    10 Тающая девушка
    11 Костёр ведьм
    12 Набольший грех
    13 Дрожь простыни
    14 Царь, гори
    15 Тень и шёпот
    Эпилог: Полночь днём
    Словарь языка НакМакФиглов
    Примечание автора
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 12:28 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Глава 1.

    Глава 1

    Отменный большой малый



Почему, вопрошает Феофания Болящая, людям так нравится шум? И отчего шум так важен? Совсем рядом нечто издало звук рожающей коровы. Это оказалась старая шарманка, заведённая вручную потёртым мужиком в поношенном цилиндре. Бочком-бочком, да отошла она изо всей своей вежливости, но разносящийся звук обладал клейким свойством; казалось, если позволить ему, он попытается проследовать за тобой до дома.
А ведь это был лишь один из звуков в огромном котле шума вокруг, целиком производимого людьми, причём целиком производимого людьми, старающимися произвести больше шума, чем другие. Пререкаясь ли по поводу импровизированных прилавков, вылавливая ртами из бадьи с водой яблоки и лягушек в порядке традиционной забавы (1), подбадривая мастеров кулачного боя и усеянную блёстками эквилибристку, торгуя сахарной ватой во всю ивановскую и, чего греха таить, прилично так нажираясь.
Воздух над зелёным холмистым меловым плоскогорьем теснился шумом. Будто население двух-трёх городов сошлось на вершины холмов. Так что здесь, где обыкновенно раздавался разве что случайный крик сарыча, теперь раздавался крик всех и каждого. Это называется веселиться. Единственными, кто вообще не шумел, были воры и карманники, идущие на дело с похвальным молчанием, да они и не подходили к Феофании; кто бы потащил кошелёк у ведьмы? Если повезёт, пальцы останутся целы. По крайней мере, этого они и боялись, а любая здравомыслящая ведьма поддержит их в этом страхе.
Когда ты суть ведьма, ты суть все ведьмы, подумала Феофания Болящая, идя сквозь толпу и таща за собой рукоять помела на верёвочке. Помело парило в паре метров над землёй. Её это стало немножко напрягать. Работало-то всё безотказно, но тем не менее, поскольку вокруг на ярмарке повсюду были дети, тоже тащившие воздушные шарики на верёвочках, ей не отделаться было от ощущения, что она из-за этого выглядит более чем глуповатенько, а из-за чего одна ведьма выглядит глуповатенько – из-за того все ведьмы выглядят глуповатенько.
С другой стороны, если привязать его где-нибудь к изгороди, обязательно найдётся ребёнок, который на спор отвяжет верёвочку и залезет на помело, в каковом случае он, скорее всего, полетит прямо в верхние слои атмосферы, где воздух перманентно пребывает в замороженном состоянии, и хотя она в теории могла бы отозвать своё помело и оттуда, матерей бы весьма и весьма расстроила перспектива суровой необходимости размораживать собственных детей в солнечный день позднего лета. Получилось бы нехорошо. Пошли бы разговоры. О ведьмах всегда говорят.
Она снова подчинилась необходимости тащить помело за собой. Если повезёт, подумают, что она таким комичным образом присоединилась к духу торжества.
Тут большое значение имеет этикет – даже на таком обманчиво беззаботном мероприятии, как ярмарка. Она – ведьма; как знать, что может случиться, позабудь она чьё-то имя или, ещё хуже, запомни она его неправильно? Что случится, позабудь ты все эти междоусобчики и распреньки, кто там не разговаривает с соседями и т.д. и т.п. и более того и далее по списку? Феофания понятия не имела, что такое ‘минное поле’, но если б имела, понятие показалось бы ей знакомым.
Она была ведьмой. Для всех деревень в пределах Мела она была ведьмой. Уже не только для её деревни, но и для всех остальных – аж до самого городка Над-ляжками-во-ржи, а это, между прочим, целый день ходьбы отсюда. Местность, которую ведьма почитает за свою и для жителей которой делает что положено, называется у ведьм ведьмаческим владением, а учитывая, какие ведьмам порой достаются владения, это ещё очень даже ничего. Не у многих ведьм в распоряжении целая залежь обнажённой породы, даже если оная покрыта преимущественно травой, а трава преимущественно покрыта овцами. А сегодня овцы всего плоскогорья были предоставлены самим себе и могли заниматься всем, чем обычно занимается овцы, когда их предоставляют самим себе, что, предположительно, не сильно отличается от того, чем они занимаются, когда за ними наблюдают. И овцы, о которых по обыкновению сверх меры пекутся и пасут стадом, сегодня не представляли собой ровным счётом никакого интереса, ведь прямо здесь и сейчас шло замечательнейшее и увлекательнейшее в мире мероприятие.
Надо признать, ярмарка-скоблёжка – это единственное из замечательнейших и увлекательнейших в мире мероприятий, если вы не имеете обыкновения путешествовать далее, чем на шесть вёрст от дома. Если вы живёте в окрестностях Мела, вам придётся встретить на ярмарке всех, кого вы знаете (2). Именно там вам чаще всего встретится человек, с которым вы, вероятно, поженитесь. Девушки здесь определённо носят лучшие из своих платьев, а парни носят на лицах выражение, полное надежды, а на головах волосы, прилизанные дешёвой помадой для волос или, типичнее, слюной. Лучше получается у выбравших слюну, потому что дешёвая помада действительно очень дешева и в жару зачастую тает и течёт, в результате чего молодые люди перестают представлять хоть какой-нибудь интерес для молодых женщин, пылко надеясь как раз на обратное, и начинают вместо этого представлять интерес для мух, трапезничающих прямо с их голов.
Тем не менее, поскольку праздник едва ли можно назвать ‘ярмаркой, на которую пошёл в надежде получить поцелуй и, если улыбнётся удача, обещание получить другой’, ярмарку назвали скоблёжкой.
Скоблёжка проводится в течение трёх дней в конце лета. Для большинства людей на Мелу это праздник. Идёт уже третий день, и большинство людей говорят, что если тебя до сих пор не поцеловали, можешь уже идти домой. Фаню до сих пор не поцеловали, но, в конце концов, она была ведьмой. Кто знает, во что бы их могли превратить?
Поздним летом погода мягкая, для некоторых не впервой спать под открытыми звёздами, ну и под кустами. Именно поэтому, если хочется прогуляться ночью, не мешает быть внимательным, чтобы не споткнуться о чьи-нибудь ноги. Да чего греха таить, хватает на празднике и того, что тётушка Ох – ведьма, побывавшая замужем за тремя мужьями – называла самостоятельным увеселительным мероприятием. Как жаль, что тётушка живёт на самой вершине гор, ведь ей понравилась бы скоблёжка, а Фане понравилось бы её лицо после того, как та увидела бы великана (3).
Он – а это совершенно определённо он, на счёт этого и сомнений быть не может – был вырублен в дёрне тысячи лет назад. Белый контур на зелёном фоне, он принадлежит к тем дням, когда приходилось думать о выживании и плодовитости в опасном мире. Ах да, ещё он был вырублен – по крайней мере, такое складывается впечатление – до того, как были изобретены штаны. На самом деле, сказать, что на нём нет штанов – значит не сказать ничего. Отсутствие на нём штанов прям-таки бросается в глаза. Нельзя просто пройтись по дорожке, тянувшейся вдоль подножия холмов, не заметив, что там находится огромное, своего рода, отсутствие чего-то – например, штанов, – и не заметив того, что находится там вместо них. Это определённо фигура человека без штанов, и точно не женщины.
Каждому, пришедшему на скоблёжку, положено принести с собой лопатку или даже нож, чтобы прочистить путь вниз по крутому склону, выкорчевав все сорняки, выросшие тут за прошедший год, и позволяя кроющемуся под ними мелу засиять со всею свежестию, чтобы великан стал заметен во всей своей красе, будто и без этого не был. От девчонок, работающих на великане, всегда раздаются хиханьки да хаханьки.
А причина хиханек и обстоятельства хаханек ну никак не могли не навести Фаню на мысль о тётушке Ох, которую обычно можно увидеть где-то позади бабы Яроштормицы с большой ухмылкой на лице. О ней, в общем, думали, как о старушке-веселушке, но её натура этим не исчерпывается. Формально она никогда не числилась учителем Фани, но Фаня не могла удержаться, чтобы не научиться всякому от тётушки Ох. Она улыбалась про себя, думая об этом. Тётушке ведомо всё это древнее и тёмное – древняя магия, магия, для которой не нужны ведьмы, магия, по умолчанию заложенная в людей и окружающий ландшафт. Всё это связано с такими понятиями, как смерть, брак и помолвка. И обещания, которые становятся обещаниями, даже если некому их услышать. И всеми теми вещами, из-за которых люди стучат по дереву и никогда-никогда не ходят под чёрной кошкой.
Не нужно быть ведьмой, чтобы это понимать. Мир вокруг становится более – ну, что ли, более реальным и подвижным в такие моменты. Тётушка Ох называет это явление ‘надчувственным’ – нетипично пафосное слово для женщины, от которой скорее ждёшь чего-то вроде ‘Мне, пожалста, коньячку, а лучше двойного, чтоб два раза не наливать’. Она рассказывала Фане о былых временах, когда ведьмам жилось вроде как веселее. Вещи, которыми они занимались при смене времён года; все эти мёртвые обычаи, живущие нонче лишь в народной памяти, которая, по словам тётушки Ох, и глубока, и темна, и дышит, и никогда не гаснет. Обрядики.
Особенно Фане нравилось про огонь. Фане нравился огонь. Это был её любимый первоэлемент. Он считался таким могущественным и таким страшным для сил тьмы, что люди даже женились, прыгая через костёр за руки (4). Очевидно, при этом не мешало произнести небольшое заклинание, если верить тётушке Ох, которая не замедлила тут же сообщить Фане его слова, которые сразу застряли у неё в голове; многое из того, что сообщает вам тётушка Ох, имеет тенденцию там застревать.
Но то дела минувших лет. Все теперь как-то остепенились, кроме тётушки Ох и великана.
На землях Мела вырезаны и другие фигуры. Одна из них – белая лошадь, которая, думалось Фане, вырвалась однажды из земли и прискакала её спасти. Теперь ей было интересно, а что случится, выйди и великан таким же образом из земли – ведь было бы совсем не просто найти восемнадцатиметровые с гаком штаны в спешке. А ведь, как ни крути, без спешки не обошлось бы.
Она сама хихикнула по поводу великана всего лишь-то однажды, да и то было давно и неправда. Существует только четыре вида людей в мире: мужчины, женщины, волшебники и ведьмы. Волшебники в основном живут в университетах больших городов, им нельзя жениться – причина, почему нет, полностью ускользает от Фаниного понимания. Как бы там ни было, едва ли можно увидеть их в здешних краях.
Ведьмы – определённо женщины, но большинство из тех, что постарше и которых знавала Фаня, также никогда не были замужем, преимущественно потому, что тётушка Ох к тому времени уже израсходовала весь запас потенциально годных мужей, но также, может быть, и потому, что у них не было времени. Конечно, то и дело случалось, что ведьма могла выйти замуж за кого-то из знати, как сделала Маграт Ланкарская, в девичестве Чеснок, хотя, по общим отзывам, теперь она занимается только травами. Но единственной молодой ведьмой, знакомой Фане, у которой когда-либо находилось время на ухаживания, была её лучшая подруга там, в горах: Петулия – ведьма, ныне специализирующаяся на свинарной магии и скоро собирающаяся выйти за приятного молодого человека, который вот-вот унаследует отцовскую свиноферму (5), что делает его практически аристократом.
Но ведьмы не только очень заняты, они ещё и в стороне – Фаня это сразу усекла. Ты среди людей, но не такой, как они. Всегда есть какая-то не то отдалённость, не то отделённость. Для этого даже не надо ничего делать, так получается в любом случае. Девушки, которых она знала с таких младых ногтей, что они ещё девчонками вместе резвились и игрались в одном исподнем, приседают теперь перед ней в реверансе, и даже старики берутся за свои чёлки, или то, что они считают чёлками, когда она проходит мимо по тропке.
Так делается не просто из уважения, но и некого страха. У ведьм свои тайны; они приходят на помощь, когда нужно принять роды. Когда женишься, неплохо бы, чтобы при этом присутствовала ведьма (даже если не очень понятно, для чего – чтобы принести удачу или отвести неудачу), а когда умираешь – опять же рядом ведьма, чтоб указать тебе путь. У ведьм есть тайны, которыми они никогда не делятся… скажем так, с теми, кто не является ведьмами. Между собой же они могут собраться на косогоре, чтобы пропустить по одной или двум (или в случае тётушки Ох, по девяти), и кудахтать про всякие сплетни.
Но никогда про настоящие тайны, те самые, о которых никогда не расскажешь – о вещах сделанных, услышанных и увиденных. Столько тайн, что боишься, как бы они не дали течь. Тоже мне повод для обсуждения – увидеть великана без штанов, это по сравнению-то с тем, что могла увидеть ведьма.
Нет, Фаня не завидовала Петулии в её романе, который, должно быть, происходил в больших сапогах, нелестных резиновых передниках и дожде, не говоря уже об ужасной куче ‘хрюканья’. Она завидовала, однако, её здравомыслию. У Петулии всё было под контролем. Она знала, какого хочет будущего, закатала свои рукава и сделала его реальностью, пусть даже по колено в ‘хрюканье’.
Каждая семья, даже в горах, держит по крайней мере одну свинью в качестве мусорного ведра летом и свинины, грудинки, ветчины и колбасы в остальное время года. Свинья важна; бабушку свою будешь лечить скипидаром, а вот если свинья заболела, будь добр посылай за свинарной ведьмой немедленно, да ещё и плати ей, причём хорошо плати – в основном колбасой.
Ко всему прочему, Петулия – профессиональная поросячья утомительница, она прям не знает равных в благородном искусстве утомления. Фаня думала, что лучшего слова и не подобрать; подруга её может присесть рядом со свиньёй и говорить с ней спокойно и мягко о вещах чрезвычайно скучных до тех пор, пока не берёт верх какой-то странный поросячий механизм, после чего та счастливенько призёвывает и грохается оземь – уже не живая свинья, а готовая стать весьма важным вкладом в семейный рацион на весь последующий год. Это может показаться не самым лучшим исходом для свиньи, но, учитывая грязный и, в первую голову, шумный способ, которым умирали свиньи до изобретения поросячьего утомления, это, во вселенском плане, определённо намного лучшее решение, как ни крути.
Одинокая в толпе, Фаня вздохнула. Тяжко, когда носишь чёрную заострённую шляпу. Потому что, нравится это или нет, ведьма – это её заострённая шляпа, а заострённая шляпа – это ведьма. Из-за неё люди с тобой осторожны. Они почтительны, о да, и зачастую немного на нервах, как если бы ожидая, что ты заглянешь им в головы, что в принципе можно сделать, используя старые добрые ведьмаческие примочки – С-Первого-Взгляда и Второе-Что-В-Голову-Придёт (6). Но эти примочки и не относятся к настоящей магии. Кто угодно может им научиться, если рассудок хотя бы поцеловал его в лоб, хотя иногда даже след такого поцелуя трудно сыскать. Люди часто так заняты своей жизнью, что никогда не перестают изумляться, как же это так у них получается. А вот ведьмы умеют, а значит, востребованы: о да, ещё как – востребованы практически всё время, но, в очень вежливой и определённо неозвучиваемой форме, не совсем желанны.
Это тебе не горы, где люди привыкли к ведьмам; люди на Меле, может, и дружелюбны, но не друзья – не настоящие друзья. Ведьма иная. Ведьма знает то, чего не знаешь ты. Ведьма – это человек иного сорта. Ведьма – это та, кого тебе, наверное, лучше не злить. Ведьма – не такая как другие люди.
Случилось и Феофании Болящей быть ведьмой, и она ею стала, потому что ведьма нужна. Всем нужна ведьма, все просто не всегда это понимают.
И эффект налицо. Картинки из сказок с беззубой пускающей слюни бабкой ёжкой сметаются прочь каждый раз, когда Фаня принимает роды первенца у матери или облегчает путь старика к его могиле. Тем не менее, старые истории, слухи и сказки с картинками, похоже, держатся в мировой памяти без посторонней помощи.
Усложняет всё то, что на Мелу напрочь отсутствует традиция ведьмачества – ни одна ведьма не поселилась бы там, пока бабка Болящая жива была. Бабка Болящая, известное дело, была мудрой женщиной – достаточно мудрой, чтоб не быть ведьмой. На Мелу никогда не происходило ничего, что не одобрила бабка Болящая – по крайней мере, не дольше десяти минут.
Так что Фаня была ведьмой в одиночку.
И мало того, что теперь нет поддержки со стороны горных ведьм вроде тётушки Ох, бабы Яроштормицы и госпожи Баланс, так ещё и люди на Меле не очень знакомы с ведьмами. Другие ведьмы, вероятно, пришли бы и помогли, если б она попросила, конечно, но, хоть они этого и не сказали бы вслух, получилось бы, что она не может справиться с ответственностью, не подходит для выполнения поставленной задачи, не уверена, недостаточно хороша.
— Тётя Фаня? – раздался тревожный смешок.
Феофания оглянулась – то были две маленькие девочки в своих лучших платьицах и соломенных шляпах. Они жадно смотрели на неё, ну разве что с намёком на озорство в глазах. Она быстро прикинула, как себя вести, и улыбнулась им.
— Ах да, Ребекка Пардон и Агнеска Прямая, правильно? Чем я могу помочь вам двоим?
Стесняясь, Бекки Пардон произвела на свет маленький букет из-за своей спины и вперила его на вытянутой руке. Фаня, конечно, его узнала. Она сама делала такие для старших девочек, когда была младше, просто потому что так принято – ещё одна традиция Скоблёжки: охапочка диких цветов, собранных с плоскогорья и связанных в охапку травой, вырванной – и это был важный момент, магический момент, – когда обнажается свежий мел.
— Если положишь его сегодня ночью под подушку, тебе приснится твой кавалер, – лицо у Бекки Пардон теперь совершенно посерьёзнело.
Феофания заботливо взяла слегонца привядший букетик.
— Так, посмотрим, - сказала она. – У нас тут побренделки обыкновенные, анютины подушки, семилистный клевер – к удаче, – побег снежных штанов лешего ломоноса, иван-в-стене, о! – щирица хвостатая и… - она уставилась на ало-белые цветочки.
Девочки спросили:
— Всё нормально?
— Позабудки (7)! – сказала Фаня резче, чем хотелось бы. Но девочки резкости не заметили, так что она продолжила, как ни в чём не бывало: - Довольно необычно встретить их здесь. Видать, перекинулись из чьих-то садов на дикую природу и растут теперя и в наших краях. Ну и вы, конечно, знаете, что связали их всех вместе полосками свечного камыша, из которого раньше делались лучины. Какой милый сюрприз. Большое спасибо вам обеим. Надеюсь, вам весело на ярмарке…
Бекки подняла руку:
— Извини, тётенька.
— Ты хотела что-то ещё, Бекки?
Бекки зарозовелась и в спешном порядке провела совещание с подругой. Затем повернулась обратно к Фане, ещё розоватее, но тем не менее полная решимости довести дело до конца.
— Нельзя же попасть в неприятности, просто задав вопрос, тётенька Фаня? Ну, то есть, просто один вопрос.
Похоже, будет вопрос из оперы ‘А как мне стать ведьмой, когда я вырасту?’, подумала Фаня, потому что задают обычно его. Девчонки видели её верхом на помеле и думали, что это и значит быть ведьмой. Вслух же она сказала:
— Не от меня, по крайней мере. Спрашивай, что ты хотела.
Бекки Пардон уставилась на свои ботинки:
— У тебя есть интересное место?
Ещё один талант, нужный ведьме, - не позволять своему лицу выдавать мысли, в частности будто она аршин проглотила – только бы этого не допустить. Фане удалось сказать без единой дрогнувшей нотки в голосе, без малейшей перекособоченной улыбки на лице:
— Очень интересный вопрос, Бекки. Можно поинтересоваться, почему ты хочешь это знать?
Девочка повеселела, потому что вопрос, похоже, только что перешёл в статус социально приемлемых:
— Ну, я спросила у бабушки, смогу ли я стать ведьмой, когда подрасту, а она сказала, что не надо мне такого хотеть, потому что у ведьм нет одного места.
Фаня быстро подумала на виду у двух серьёзных пар немигающих блюдец. Это хуторские девочки, подумала она, так что видали они, и как кошка рожает котят, а собака щенят. Видели они и рождение ягнят, а может, как корова рожает телёнка – это всегда дело шумное, такое вряд ли пропустишь. Они знают, о чём спрашивают.
Тут Агнеска присоединилась к разговору со своим:
— Просто если это так, тётя Фаня, то лучше мы возьмём свои цветы обратно, раз мы их тебе уже показали, потому что, может, не в обиду сказано, немножко зазря дали.
И она шарахнулась назад.
Феофания не ожидала услышать собственный смех. Давно уже она не смеялась. Оборачивались головы, чтоб услышать, в чём там соль, а ей удалось схватить обеих девчонок прежде, чем те убежали, и покружить их.
— Молодцы, - похвалила она. – Приятно время от времени встретить разумный ход мыслей. Никогда не стесняйтесь спрашивать. А ответ на ваш вопрос таков, что ведьмы – те же люди, как все остальные, это что касаемо до одного места, одначе зачастую они так заняты угорелой беготнёй, что им некогда о нём подумать.
Похоже, девчонки вздохнули с облегчением – их работа не прошла совсем даром и Феофания была готова для следующего вопроса, который исходил снова от Бекки:
— Так у вас есть кавалер, тётя Фаня?
— Прямо сейчас – нет, - живо ответствовала Фаня, подавляя естественное выражение лица, чтобы не выдать себя. Она показала букетик. – Но кто знает, если вы составили его правильно, тогда у меня будет другой – в таком случае из вас выйдут ведьмы получше, чем я – уж это точно.
От такой откровенной чепухи девочки просияли, что положило конец вопросы.
— А теперь, - сказала Фаня, - вот-вот начнётся сырная гонка по склону. Уверена, что вы не захотите её пропустить.
— Нет, тётя Фаня, - ответили они хором. Перед самым уходом, исполненная облегчения и важности, Бекки погладила Фаню по руке: - С кавалерами бывает дюже трудно, тётенька, - сказала она с уверенностью человека, прожившего на земле все восемь – её возраст Фаня знала точно – лет.
— Спасибо, - сказала Фаня, - Я обязательно буду иметь это в виду.
Когда доходит до предлагаемых на ярмарке забав – корчить рожи через хомут, драться подушками на смазанной салом жерди или даже ловить ртом лягушек, – Феофания в принципе может иной раз на них заглянуть, а может и остаться в стороне, чаще предпочитая остаться в стороне. Но она всегда не прочь полюбоваться на хорошую сырную гонку – то есть, всякий разный сыр, катящийся по склону до самого низа, но только не через великана, а то никто не захочет этот сыр потом есть.
То были твёрдые сыры, иногда изготовленные специально под местность, по которой предстояло катиться, то есть, на которой проводилась сырная гонка, и изготовитель победоносного сыра, достигнувшего подножия невредимым, выигрывал пояс с серебряной пряжкой и всеобщим восхищением.
Фаня была профессиональным сыроделом, но никогда не участвовала. Ведьмы не могут участвовать в такого рода соревновании, потому что если выиграешь – а она знала, что изготовила пару-другую сыров, которые в принципе конкурентоспособны – все будут говорить, что это нечестно, потому что ты ведьма; ну, они так подумали бы, а вслух это произнесли бы лишь очень немногие. А если не выиграешь, люди скажут: что это за ведьма такая, которая даже не может изготовить сыр, который побьёт простые сыры, изготовленные простым людом вроде нас?
Лёгкое движение толпы ознаменовало начало сырных гонок, хотя у открытого навеса, под которым ловили ртом лягушек, по-прежнему было полно народу, ведь это очень смешной и надёжный источник развлечения, особенно для тех, кто, в общем-то, сам и не ловит этих лягушек своим ртом. К прискорбию, человек, который клал хорей прямо себе в штаны и по всей видимости удерживал свой личной рекорд в девять хорей, не приехал на ярмарку в этом году, и люди гадали, не утратил ли он своей хватки. Но рано или поздно все плавно смещались в сторону исходной линии сырных гонок. Такова традиция.
Склон здесь в самом деле очень крут, и каждый раз имеет место громкоголосое соперничество между владельцами сыров, ведущее с толчкам, тычкам, пинкам и синякам; подчас у кого-то оказывается сломана рука или нога. Всё шло как положено, пока ожидающие старта люди равняли свои сыры по исходной линии, пока Феофания не увидела – и похоже, увидела она одна – опасный сыр, катящийся вверх сам по себе. Он был чёрен от пыли, а привязана к нему была сине-белая ткань.
— О нет, - сказала она. – Гораций. А там, где ты, там жди беды. – Она совершила поворот вокруг своей оси, тщательно высматривая признаки того, чего здесь не должно было быть. – А теперь просто слушайте меня, - сказала она себе под нос, - я знаю, что по крайней мере один из вас должен быть где-то поблизости. Это мероприятие не для вас, оно рассчитано только на людей. Понятно?
Но было слишком поздно. Ярмаркамейстер в большой шляпе со шнурком вокруг свисающих полей дунул в свисток, и сырная гонка, по его выражению, стартовала – что звучит куда солиднее, чем ‘началась’. А человек со шнурком вокруг шляпы никогда не станет использовать обычное слово там, где подходит слово солидное.
Фаня едва смела смотреть на это. Бегуны не столько бежали, сколько катились и скользили за своими сырами. Она всё же услышала крики и вопли, которые поднялись, когда чёрный сыр мало того, что врезался в лидера гонки, но принялся теперь каждую минуту разворачиваться и снова катиться вверх по склону с тем, чтобы с разгону впиливаться в очередной из обычных, ни в чём не повинных сыров. Она только различала слабый вибрирующий рокот, идущий от него, когда он почти достигал вершины холма.
Участники сырной гонки кричали на него, старались схватить и молотили его палками, но незаконный сыр прорезал свой путь вперёд, снова достиг подножия с небольшим отрывом от кровавой толпы людей и сыров, набившихся в кучу мала, затем легко покатился обратно на вершину и сдержанно уселся там, по-прежнему слегка вибрируя.
У подножия склона вспыхивали бои между наездниками сыров, всё ещё способными ударить кого-то, а поскольку все зрители теперь наблюдали за потасовкой, Фаня воспользовалась возможностью стащить Горация из поля всеобщего обозрения и запихать в свой куль. В конце концов, Гораций принадлежал ей. Другими словами, она его изготовила, однако в сырную смесь, должно быть, попало нечто лишнее, потому что Гораций был единственным в своём роде сыром, питающимся мышами и, если не пригвоздить его к месту, также и другими сырами. Не удивительно, что он так поладил с НакМакФиглами (8), которые сделали его почётным членом своего клана. Этот сыр пришёлся по ним.
Исподтишка, надеясь, что никто не заметит, Фаня поднесла мешок ко рту и сказала:
— Ну разве так себя ведут? И не стыдно тебе?
Мешок колыхнулся, но она знала, что слово ‘стыд’ не входит в словарь Горация, равно как и все остальные. Она опустила мешок, слегка отошла от толпы и сказала:
— Я знаю, что ты тут, Роб в Гроб.
Тут он и был – тут как тут, сидел на её плече. Она чуяла его. Вопреки тому, что НакМакФиглы имеют к мытью весьма опосредованное отношение, разве что не пойдёт дождь, от них всегда пахнет чем-то вроде слегка перебродившего картофеля.
— Крыница желала, дабы я проведал, как ты поживаешь, - сказал вождь клана фиглов. – Ты не хаживала до кургану, дабы навестить её, последние две недели, - продолжал он, - и, разумею, устрашилася она, что с тобой могла приключиться беда, ить ты тяжко трудишься и всё в таком духе.
Фаня простонала, но только про себя. Сказала же она:
— Весьма великодушно с её стороны. Всегда столько дел; конечно же, крыница знает об этом. Что бы я ни делала, всегда остаётся сделать что-то ещё. Конца-края планам не видно. Но беспокоиться не о чем. У меня всё в порядке. И, пожалуйста, не вытаскивай Горация опять при людях – ты же знаешь, как он перевозбуждается.
— Ну, по факту, надпись на сём транспаранте вон там гласит, что праздник для народа, а мы есмь более нежели народ. Мы есмь народный эпос! С эпосом не поспоришь! Окромя сего, желал я прийтить и выразить почтение большому малому без шаровар. Он – отменный большой малый, ошибки тут нема. – Роб в Гроб остановился, затем тихо прибавил: - Стало быть, могу молвити ей, что ты в полном порядке тут у себе, так?
На душе у него явно было тревожно, как если бы он хотел сказать больше, но знал, что это не будет принято благожелательно.
— Роб в Гроб, я была бы очень признательна, если бы именно это ты и сделал, - сказала Фаня, - потому что теперь мне многих надо перевязать, если я хоть что-то понимаю в этой жизни.
Внезапно Феофания краем глаза заметила, что выражение лица Роба до Гроба изменились – он будто бы боролся с собой, заставляя себя выполнить неблагодарное поручение. В следующую секунду он неистово выпалил слова, которые его жена сказала ему передать:
— Крыница молвит, что в море куда больше рыбы, Фео!
И на мгновение Феофания застыла на месте, точно вкопанная. А затем, не глядя на Роба, тихо сказала:
— Поблагодари крыницу за то, что заблесновала сообщение. А мне нужно продолжать, если ты не против, Роб в Гроб. Обязательно поблагодари крыницу.
Большая часть толпы теперь почти достигла подножия склона, чтобы потаращиться, спасти или попытаться оказать посильную первую помощь стонущим участникам сырных гонок. Для зевак, конечно, это было просто очередное зрелище; не часто увидишь удовлетворённую кучу мала из людей и сыров; и – как знать – какие-то несчастные случаи могут оказаться по-настоящему интересными.
Фане, которая была рада, что нашлось, чем заняться, не пришлось пропихивать себе путь; остроконечная чёрная шляпа способна проторить в толпе тропу быстрее, чем святой проторит тропу через мелководное море. Она делала счастливой толпе знаки отойти, лишь однажды или дважды прибегнув к сильным толчкам, чтоб устранить со своего пути тех, до кого медленно доходило. На самом деле, как оказалось, список жертв в этом году не был слишком велик – одна сломанная рука, одно сломанное запястье, одна сломанная нога и огромное количество синяков, порезов и ссадин, вызванных тем, что люди большую часть пути проскользили по траве, которая не всегда дружелюбна к человеку. Как результат, несколько молодых людей находились в очевидно бедственном положении, но они совершенно определённо не собирались обсуждать свои раны с бабой, хотя в любом случае благодарствуем, так что она сказала им положить холодный компресс на поражённые участки, где бы те ни находились, когда вернутся домой, и смотрела, как они туда и похромали.
Ну что ж, она же сделала всё как положено. Использовала свои навыки на глазах у толпы зевак, которые чуть шеи себе не свернули, чтоб разглядеть её действия. И, судя по тому, что она только что подслушала от стариков и старух, она справилась со своей задачей вполне хорошо. Она допускала, что пара человек смутились, когда старик с бородой до пояса ухмыльнулся: ‘Девушке, которая умеет править кость, не составит труда найти мужа’, но и это минуло, и, поскольку делать больше было нечего, люди начали карабкаться в свой долгий путь обратно на холм… и затем мимо проехала карета, а затем, что хуже, остановилась.
Сбоку на карете красовался герб рода Напа́мятных. Сошёл молодой человек. По-своему довольно красивый, но вместе с тем по-своему настолько натянутый, что на нём хоть простыни гладь. То был Рональд. Не ступил он и двух шагов, как достаточно-таки неприятный голос из кареты сообщил ему, что он должен был дождаться, пока лакей откроет дверь, и ещё – чтоб он поспешил, потому что у них нет времени шататься вокруг целый день.
Молодой человек поспешил к толпе, в которой наметилась всеобщая тенденция подобраться, прибраться и прихорошиться, ведь, в конце концов, сюда шёл сын барона, которому принадлежит большая часть Мела и чуть ли не все их дома, и хотя он достойный малый, но демонстрация некоего уважения к его происхождению определённо будет мудрым ходом.
— Что тут случилось? Всё в порядке? – спросил он.
Жизнь на Мелу в основном приятственная, отношения между хозяином и слугой основываются на взаимном уважении; но, тем не менее, хуторские работники унаследовали понимание того, что не мудро говорить слишком много слов сильным мира сего, в случае того, если какие-либо из этих слов окажутся сказанными не к месту. В конце концов, в замке всё ещё была камера пыток, и хотя ей не пользовались сотни лет… что ж, всё-таки лучше перестраховаться, лучше встать в сторонку и предоставить слово ведьме. Если она и попадёт в беду, то всегда сможет улететь.
— Боюсь, это один из тех несчастных случаев, которые должны были произойти, - ответствовала Феофания, прекрасно осознавая, что она тут единственная из всего женского пола, кто не сделала реверанс. – Кое-какие сломанные кости, которые заживут, и несколько покрасневших лиц. Всё уже улажено, благодарствуем.
— Так я и понял, так я и понял! Хорошая работа, юная барышня!
На мгновение Фане показалось, что она отведала вкус собственных зубов. Юная барышня – от него? Это было почти, но не совсем, оскорбительно. Однако, больше никто, похоже, этого не заметил. В конце концов, это такой язык, на котором знать разговаривает, когда пытается быть дружелюбной и жизнерадостной. Он пытается говорить с ними, как говорит его отец, подумала она, но его отец делает это по наитию и у него это хорошо получается. Нельзя говорить с народом так, будто ты на общественное заседание пришёл.
— Премного тебя благодарю, господин, - сказала она.
Ну, пока что не так уж и плохо, если не считать, что теперь дверца кареты снова открылась и изящная белая ножка коснулась гальки. Это была она: то ли Анжелика, то ли Летиция, то ли кто-то ещё из теплицы; вообще-то Фаня точно знала, что это Летиция, но ей, конечно же, можно простить эту врединку, которую она позволила себе в голове наедине со своими мыслями. Летиция! Что за имя такое. Как будто птица куда-то полетела, да не долетела - чихнула и камнем рухнула вниз. Потом, кто такая Летиция, чтобы удерживать Роланда вдали от ярмарки-скоблёжки? Он должен был побывать на ней! Его отец обязательно побывал бы, если старик был бы в состоянии! Да поглядите! Белые туфельки! Долго бы они прослужили тому, кто вынужден трудиться в поте лица? Тут она сама себя оборвала: хватит врединки.
Летиция глянула на Феофанию и толпу с подобием страха и сказала:
— Поехали, пожалуйста. Матушка начинает сердиться.
Итак, карета укатила, и, к счастью, шарманщик укатил, и солнце укатило, и в тёплых тенях сумерек остались лишь некоторые. Но Феофания улетела домой в одиночестве – в выси, где только летучие мыши и совы могут увидеть её лицо.

________________________________________________

Примечания:

(1) Это делалось с завязанными глазами.

(2) Будучи ведьмой, она знала их очень хорошо.

(3) Это позже Фаня осознала, что все ведьмы, вероятно, уже летали над великаном, особенно учитывая, что едва ли возможно пропустить его, если летишь с гор к большому городу. Он навроде как выделяется на фоне ландшафта. А если говорить о тётушке Ох, та, наверное, ещё и разворачивалась, чтобы снова на него посмотреть.

(4) Очевидно, думала Фаня, когда прыгаешь через костёр, держась за руки, надлежит побеспокоиться о защитной одежде и чтобы под рукой имелись люди с ведром воды, так, на всякий случай. Ведьмы бывают какие угодно, но все они в первую голову практичны.

(5) Возможно, честолюбивым романтическим замыслам Петулии помогло то обстоятельство, что свиньи молодого человека необъяснимым и загадочным образом вечно хворали и требовали лечения от дизентирии, шорного запала, наглой рожи, зубного насоса, сглазного яблока, синдрома ног-на-стол, аномального нахождения грязи, острой хронической проницательности, вертежа́ болтежа́, вертлюжных и поехавших коленей. Ужасная напасть, учитывая, что добрая половина этих недугов обычно не встречается у свиней, а одно из них – заболевание, встречающееся только у пресноводной рыбы. Но соседи были впечатлены количеством усилий, приложенных Петулией для облегчения поросячьих страданий. Её помело прилетало и улетало в любое время дня и ночи. В конце-то концов, быть ведьмой – значит посвятить себя делу целиком и полностью.

(6) С-Первого-Взгляда значит, что ты можешь видеть, что к чему на самом деле, а Второе-что-в-голову-придёт значит, что ты думаешь о том, что думаешь. А в случае Тиффани порой имели место Третье и Четвёртое-что-в-голову-придёт, хотя с ними было очень трудно управиться, что порой приводило её прямо лбом в дверь.

(7) Позабудки – миленький ало-белый цветок, который дивчины дают своим парубкам в знак того, что больше никогда не хотят их видеть, или по крайней мере до тех пор, пока те не научатся как следует мыться и не найдут работу.

(8) Если вы до сих пор не знаете, кто такие НакМакФиглы: 1) скажите спасибо за свою спокойную жизнь; и 2) будьте готовы бить отход, если услышали как кто-то на высоте ваших лодыжек кричит ‘Блеха́ться!’ Строго говоря, они – один из волшебных народцев, но, наверное, не стоит им об этом говорить, если в ваших планах на будущее у вас всё ещё есть зубы.
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 1:37 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Глава 2

    Глава 2

    Грубая музыка


Она поспала всего час, прежде чем начался ночной кошмар.
Что ей больше всего запомнилось за этот вечер, так это тяжёлый удар дяди Мелочи об стену и перила, когда она собственноручно выволокла его из кровати и протащила за сальную пижаму вниз по лестнице. Мужчиной он был тяжёлым и наполовину спал, другая же половина была пьяна в зюзю. Важно было не дать ему времени на размышление – ни мгновения, пока она буксировала его за собой словно мешок. Он весил раза в три больше неё, но она знала закон рычага. Нельзя быть ведьмой, не умея передислоцировать кого-то, кто весит больше чем ты. Иначе даже простыни больному не поменяешь. А этот сейчас соскользил с последних ступенек в крошечную кухонку и проблевался на пол.
Её это вполне устраивало; валяние в собственной вонючей рвоте было самым меньшим, чего заслуживал этот человек, но ей нужно было быстренько взять ситуацию в свои руки, прежде чем он возьмёт в свои руки себя.
До смерти перепуганная тётя Мелочь – женщина тихая, безответная и серая словно мышь – кинулась переулками к деревенской корчме сразу, как начались побои, и отец Фани послал паренька Фанечку разбудить. Г-н Болящий был человеком отменной предусмотрительности и, должно быть, знал, что пивная веселуха после дня на ярмарке может обернуться всеобщим разбродом, и когда Фаня ускорилась на своей метле по направлению к дому, она услышала, что грубая музыка началась.
Она залепила Мелочи пощёчину.
— Слышишь это, а? – спросила она, показывая рукой на затемнённое окно. – Слышишь? Это звуки грубой музыки, они играют её для тебя, дядько Мелочь, для тебя. И у них есть палки! И у них есть камни! У них есть всё, что они смогли поднять с земли, и у них есть кулаки, а дитя твоей дочери погибло, дядько. Ты бьёшь свою дочь так сильно, дядько Мелочь, что её ребёнок помер, и твою жинку нонче успокаивают женщины, и все знают, что ты это сделал, все.
Она уставилась в его налитые кровью глаза. Его руки сами собой сжались в кулаки, потому как он всегда был человеком, который думает кулаками. Скоро он попытается ими воспользоваться; она это знала, потому что пробить легче, чем подумать. Дядя Мелочь пробил себе путь в жизни.
Грубая музыка медленно приближалась, трудно ведь идти через поле тёмной ночью, когда надрался пивом, неважно, насколько правым ты себя на данный момент ощущаешь. Ей оставалось надеяться, что они не пойдут сначала в сарай, потому что там его и повесят. Если ему повезёт, они просто его повесят. Когда она заглянула в сарай и увидела, что совершено убийство, она поняла, что без её вмешательства оно будет совершено снова. Она наложила на девушку чары, убравшие боль, которую она теперь удерживала прямо над своим собственным плечом. Конечно, боль была незримой, но своим внутренним взором она видела её яро рыжее пламя.
— Это всё тот парень, - пробормотал мужчина, по груди которого ручьилась-сочилась рвотинка. – Наведывался сюда, вешал ей лапшу на уши, так что она ни мать не слушалась, ни меня. А ей причём только тринадцать. Позорище.
— Лелю тоже тринадцать, - сказала Фаня, стараясь говорить ровным голосом. Сложно это было; гнев рвался наружу. – Хочешь сказать, что она была слишком молода для любви, но достаточно молода, чтобы избить её так, что кровь пошла оттуда, откуда ей не положено идтить?
Она не могла понять, дошли ли её слова до его чувств, потому что у него и в лучшие времена их было так мало, что трудно было понять, есть они у него вообще или нет.
— Неправильно это – то, чем они занимались, - ответил он. – У мужика в доме должо́н быть порядок, в конце-то концов, рази не так, что ли?
Фаня рисовала себе мысленные картины несдержанных речей в корчме, так как увертюра к музыке завершилась. В деревнях Мела не очень много оружия, но имеются в наличии такие инструменты как серпы, косы, ножи для соломы и большие-пребольшие молоты. Они не были оружием – пока ими кого-нибудь не ударить. А все знали о характере старины Мелочи и о том, сколько раз его жена рассказывала соседям, что это она случайно набрела на дверь.
О да – она могла себе представить ход беседы в корчме: тут было замешано пиво, и люди вспоминали, где в их сараях висят все эти вещи, которые не были оружием. Каждый мужик – царь в своём маленьком замке. Это всем известно – ну, по крайней мере, всем мужикам, - так что каждый занимается своим делом, пока дело касается замка другого мужика, до тех пор, пока тот замок не завоняет, а тогда уж приходится что-то с этим делать, а то как бы все замки не пали. Мелочь - одна из таких маленьких гнетущих тайн по соседству, но теперь тайное стало явным.
— Я – твой последний шанс, дядя Мелочь, - сказала она. – Беги. Хватай, что можешь, и зараз беги. Беги туда, где о тебе никогда не слыхивали, а затем пробеги ещё чуть дальше, просто чтоб перестраховаться, потому что я не смогу их остановить, смекаешь? Лично мне дальше ехать некуда всё равно, что случится с твоим жалким остовом, да ить не хочу видеть, как хорошие люди превращаются в плохих, совершая убийство, так что давай дёру через поля, а я не стану запоминать, в какую сторону ты пошёл.
— Тебе не спровадить меня с моей собственной хаты, - промычал он, обнаруживая пьяное неповиновение.
— Хату свою ты потерял, как и жинку свою, и дочь… и внука, дядя Мелочь. Этой ночью друзей тебе тут не сыскать. Я же лишь предлагаю тебе твою жизнь.
— Это выпимка всё наделала! – вырвалось у Мелочи. – Под выпимкой всё было наделано, Фео!
— Одначе ты выпил эту выпимку, а затем выпил ещё выпимки, и ещё выпимки, - возразила она. – Ты выпивал выпимку день-деньской на ярмарке и воротился только потому, что выпимке захотелось спать, - в сердце Феофания чувствовала лишь холод.
— Мне жаль.
— Этого недостаточно, дядя Мелочь, ой недостаточно. Уходи и стань лучше, а когда воротишься обратно обновлённым существом, люди здесь, может, найдут в себе силы поздороваться с тобой иль хотя бы кивнуть.
Она всё это время наблюдала за его глазами и знала, что у смерда на уме. В нутре его что-то вскипало. Он был пристыжен, сбит с толку и горько обижен, а в подобных обстоятельствах мелочь обычно кидается в атаку.
— Прошу, не надо, дядя Мелочь, - сказала она. – Ты хоть знаешь, что с тобой станется, если ударишь ведьму?
А про себя подумала: ну с такими-то кулачищами небось убьёшь меня одним ударом, потому продолжу-ка я держать тебя в страхе.
— Это ж ведь ты привела ко мне грубую музыку, а, Феофания?
Она вздохнула.
— Никому не подвластна музыка, дядько, сам знаешь. Она начинает играть сама по себе, когда люди чуют, что с них хватит. Никому не ведомо, когда она заиграет. Люди озираются, ловят взгляды друг друга, слегка кивают друг дружке, а другие это видят. Эти другие ловят их взгляды, и тут-то, мало-помалу, начинается музыка, и кто-то хвать ложку, и хвать ей по плошке, а там уж и другой кто кувшином об стол, а ноги об пол, шибче и шибче. То звук злости, то звук людей, с которых хватит. Хочешь встретиться с музыкой лицом к лицу?
— Думаешь, умная такая, да? – огрызнулся Мелочь. – Внушаешь наказы неказистому люду своим помелом и чернокнижием.
Она им почти восхищалась. Вот он – без единого друга на свете, в собственной блевотине и – она повела носом: да, моча капала с его пижамы – он по-прежнему был достаточно туп, чтобы отвечать ей в таком духе.
— Не умная, просто умнее тебе. А это несложно.
— Да? Но ум до добра не доводит. Худышка навроде тебя, сующая нос в чужие дела… А что будешь делать, когда музыка до тебя доберётся, а?
— Беги, дядя Мелочь. Убирайся отсюда. Это твой последний шанс. – Так она сказала, да так, похоже, и было; она уже различала отдельные голоса.
— Ну что ж, позволит ли ваше высочество простолюдину натянуть свои ботинки? – испросил он насмешливо.
Нагнулся за ними – они стояли у двери – но дядю Мелочь можно прочесть как очень маленькую книжечку, каждая страница которой замызгана жирными пальцами, а вместо закладки кусок бекона.
Разогнулся он с замахом кулака.
Она отшагнула назад, поймала его запястье и выпустила боль. Она позволила ей схлынуть по своей руке, оставляя по себе покалывание, через собранные чашей пальцы в руку Мелочи: вся боль его дочери за миг. Боль отшвырнула его прямо через всю кухню и должна была сжечь в нём всё, кроме животного страха. Он ломанулся в шаткую заднюю дверь как бычара, проломился через неё и отбыл в темноту.
Нетвёрдой походкой она вернулась в сарай, где горела лампа.
Согласно урокам бабы Яроштормицы, забираемая боль не ощущается, но это ложь. Необходимая ложь. Транспортируемая боль ощущается, но поскольку это на самом деле не твоя собственная боль, её ещё как-то можно стерпеть, однако расставание с ней оставляет тебя ослабленным и потрясённым.
Когда явился готовый к действу и звякающий неоружием сброд, Феофания тихо сидела в сарае со спящей девочкой. Шум обогнул дом, но не вошёл, что было одним из неписанных правил. Трудно поверить, что анархия грубой музыки следует правилам, но это так; она может продолжаться три ночи или остановится на первой, и никто не выходит из дома, пока музыка звучит в воздухе, так же как никто не прокрадывается домой и не возвращается в него, разве чтобы молить о пощаде, понимании или десяти минутах на сбор манаток и стремительную депортацию. Грубая музыка не носит организованного характера. Похоже, что она приходит на ум всем одновременно. Она играет, когда деревня думает, что мужик побил свою жену слишком сильно, или свою собаку слишком жестоко, или если женатый мужчина и замужняя женщина забыли, что они состоят в браке с кем-то другим. Были и другие, более тёмные преступления против музыки, но о них открыто не говорили. Порой люди умудрялись остановить музыку про свою честь, если исправлялись; очень же часто они собирали пожитки и отчаливали до третьей ночи.
Мелочь не понял намёка; Мелочь вышел бы махаться. И была бы драка, и кто-нибудь сделал бы что-нибудь глупое, то есть, даже глупее того, что сделал Мелочь. А тогда прознал бы барон, и люди могли потерять свои средства к существованию, а это значит, что им пришлось бы покинуть Мел и скорее всего отправиться не менее, чем за десять вёрст, чтоб найти работу и новую жизнь среди чужаков.
Феофанин отец – человек дюжей чуйки, он мягко открыл ворота сарая спустя несколько минут после того, как музыка начала удаляться. Она знала, что ему малость стыдно заниматься такими вещами; человек он уважаемый, но каким-то образом сейчас его дочь была важнее, чем он. Ведьма не подчиняется ничьим приказам, и она знала, что другие мужики дразнят его этим.
Она улыбнулась, и он сел на сено рядом с ней, пока дикая музыка пыталась и не могла найти, кого побить, зашвырять камнями или повесить. Болящий и в лучшие времена не был щедр на слова. Он огляделся, и взгляд его упал на узел, поспешно обёрнутый соломой и дерюгой, который Фаня положила так, чтобы девушка не увидела.
— Так значит правда, что был ребёнок?
— Да, пап.
Казалось, Феофанин папа ни на что не смотрит.
— Лучше всего, если они его не найдут, - выдержав приличную паузу.
— Да.
— Некоторые гутарили о том, чтоб его вздёрнуть. Мы б их, конечно, остановили, но коли пошёл раскол промеж своих – дело плохо. Как если б воду потравили в деревенском колодезе.
— Да.
Они посидели молча. Затем отец глянул на спящую под ногами девушку.
— Что ты для неё сделала? – спросил.
— Всё, что смогла, - Фаня.
— И ту штуковину, которую обычно делаешь, чтоб забрать боль?
Она вздохнула.
— Да, но это не всё, что я заберу. Мне треба позаимствовать лопату, папа. Закопаю бедняжечку в лесу, где никто не отыщет.
Он перевёл на неё взгляд.
— Жаль, что именно ты этим занимаешься, Фань. Тебе ещё и шестнадцати нет, а погляжу – бегаешь тут, выхаживая людей, перевязывая людей, и кто знает, что тебе ещё приходится делать изо дня в день. Не след тебе всем этим заниматься.
— Да, знаю, - Фаня.
— Почему ж? – снова спросил.
— Потому что другие этим не занимаются, или не желают заниматься, или не могут, вот почему.
— Но это ведь и до тебя не касаемо?
— Я сделала так, что стало касаемо. Ведьма я. Тем и промышляем. Когда ни до кого не касаемо – до мене касаемо, - быстро сказала Фаня.
— Да, но мы-т все думали, что делов-то - рассекать на помеле и всякое такое, а не старухам ногти на ногах постригать.
— Но народу невдомёк, кому что надобно, - сказала Фаня. – Не то, чтоб они плохие; просто головой не думают. Взять старую миссис Чулок, у которой ничего в мире нету, окромя кота и запущенного артрита. Люди ей частенько едой помогали, спору нет, но никто не замечал, что ногти на ейных ногах выросли такие длинные, что аж закрутились вверх внутри ботинок и она оттого их год снять не могла! Народ тут ничего, как доходит до еды или букета цветов, но их не оказывается поблизости, когда приходится слегка замараться. А ведьмы такое подмечают. А вот уж на помеле рассекаю я предостаточно, что правда, то правда, но в основном только чтоб добраться быстрёхонько туда, где треба замараться.
Отец покачал головой.
— И нравится тебе этим заниматься?
— Да.
— Да почему?!
Фане пришлось задуматься над этим, папины же глаза не покидали её лица.
— Что ж, пап, ты знаешь, как бабушка Болящая всегда говорила: ‘Накорми их, который голоден, одень их, который гол, и молви за них, который без голоса’? Так вот, я считаю, что сыщется в присказке место и для таких словес: ‘Хватай для них, который не может нагнуться, достань для них, который не может дотянуться, вытри за них, который не может повернуться’, как считаешь? А ещё потому, что иногда выдаётся хороший день, который возмещает все плохие и, лишь на миг, но слышно, как ворочается мир, - сказала Фаня. - По-другому мне это и не выразить.
Отец был озадаченно горд за неё. Так он на неё смотрел.
— И, значится, думаешь, оно того стоит?
— Да, пап!
— Тогда я горжусь тобой, двуджэста, ты делаешь мужскую работу!
Он назвал её детским прозвищем, известным только её семье, так что она вежливо поцеловала его, решив, однако, не комментировать, что едва ли он увидит мужчину, выполняющего ту работу, которую выполняет она.
— Что будете делать с Мелочами? – спросила она.
— Мы с твоей мамой можем взять Мелочиху и ейну дочуру и… - дядя Болящий остановился и странно поглядел на неё, будто она его испугала. – Всё всегда непросто, девочка моя. Сиф Мелочь был достаточно приличным парнем, когда мы были молоды. Не самым светлым поросёнком в приплоде, уж будь уверена, но по-своему достаточно приличным. А вот батя его был чокнутым; то есть, в те дни всё было немного дико, и от слова до дела два шага, и голову могли зажать в тиски за одно только неповиновение, но у бати Сифа был толстый кожаный ремень с двумя пряжками, и он набрасывался на Сифа за один только косой взгляд. Чистая правда. Всегда твердил, что преподаст ему урок.
— Похоже, он преуспел, - сказала Фаня, но отец остановил её жестом.
— И затем появилась Тихомила, - продолжил он. – Не сказать, чтоб Тихомила и Сиф были созданы друг для друга, потому как по правде ни один из них в точности не был создан для кого-либо ещё, но, полагаю, по-своему они были счастливы вместе. В те дни Сиф работал перегонщиком скота, перегоняя стада иногда ажно до большого города. Это не та работа, которой надо много учиться, и может статься, что у некоторых овец головы посветлее были, нежли у него, но это была работа, которую кто-то должен был делать, ну вот он свой заработок и работал, и никто о нём хуже от этого не думал. Проблема же вот в чём: это означало, что он оставлял Тихомилу одну на недели зараз, и… - тут Фанин отец приостановился, вроде смутившись.
— Я знаю, что ты собираешься мне сказать, - пришла Фаня на помощь, но он позаботился эту помощь пропустить мимо ушей.
— Не то, чтоб она была плохой девахой, - продолжил он. – Просто она никогда толком не понимала, что к чему, и некому было ей объяснить, а мимо всё время проходят всевозможные незнакомцы и путники. Некоторые из них оченно даже красивые.
Фаня пожалела его, сидящего тут с жалким видом, стесняющегося рассказывать своей маленькой дочурке вещи, которые его маленькой дочурке не следует знать.
Так что она нагнулась и снова чмокнула его в щёку.
— Знаю, пап, правда, знаю. Янтарка и не его дочка на деле, так?
— Ну, я такое не говорил. Может, и его, - неловко сказал отец.
В этом-то вся и загвоздка, подумала Фаня. Может, если бы Сиф Мелочь знал наверняка одно или другое, он смог бы с этим примириться. Может. Точно не известно.
Но даже он не знал, и бывали дни, когда он думал, что знает, а бывали дни, когда он думал худшее. А для такого, как Мелочь, чуждого мышлению, тёмные мысли перекатываются себе в головёшке, пока не запутают все мозги. А когда мозг прекращает думать, в ход идёт кулак.
Отец внимательно наблюдал за ней.
— Ты и такие слухи знаешь? – спросил он.
— Мы называем это ‘обходом домов’. Каждая ведьма этим занимается. Пожалуйста, попытайся понять и пойми меня, папа. Я видела жуткие вещи, и некоторые из них ещё жутче оттого, что они, ну, как бы в порядке вещей. Все эти секретики за закрытыми дверями, папа. Хорошие, а и мерзкие вещи, о которых я не стану тебе рассказывать. В ремесле ведьмы без этого не обходится! Учишься чуять.
— Ну, знаешь ли, жизнь – это тебе не совсем усыпанная розами кровать – у всех так, - начал отец. – Вот было время, когда…
— Вот была тут эта старуха вверх по горе, возле Нарезки, - перебила его Фаня. – И она померла в собственной кровати. Ничего тут такого уж плохого нету: просто у неё закончилась жизня. Однако она лежала там два месяца, прежде чем кто-либо заинтересовался, а что же случилось. Они там, в Нарезке, странноватенькие. А худшее то, что ейные коты и кошки не могли выбраться наружу и стали поедать её; то есть, она была та ещё кошатница, и, наверное, не возражала бы, но одна из кошек родила котят прям в ейную кровать. В её самое кровать. Было чрезвычайно сложно найти укромыши котят в местечках, о каких людям ещё не доводилось слышать историй. Котятки-то были миленькие, с голубыми глазками.
— Енто, - начал было отец. – Когда ты говоришь ‘в ейную кровать’, ты имеешь в виду…
— Что она в ней всё ещё лежала, - сказала Фаня. – Мне приходилось иметь дело с мертвецами, да. Поначалу немножко тошнишься, а затем вдруг осознаёшь, что смерть – это, ну, часть жизни. Не так уж и плохо, если думать о жизни как о списке вещей, которые нужно сделать, и делать их по одной за раз. Поплакаться вот тоже случалось, но это всё часть жизни.
— И никтошеньки тебе не вспомог?
— А, ну, пара девиц помогла мне, когда я постучалася в их двери, но на самом деле никому до неё дела не было. Может и такое случиться. Как будто люди под землю проваливаются. – Помолчав: - Пап, а мы по-прежнему не пользуемся старым каменным сараем? Можешь собрать ребят вычистить его для меня?
— Конечно, - ответ. – Не против, если я спрошу, зачем?
Фаня услышала его вежливость; он говорил с ведьмой.
— Думаю, у меня есть кое-какая мысля, - сказала она. – И думаю, что могу найти хорошее применение этому сараю. Это только мысля, и в любом случае не помешает его вычистить.
— Что ж, я по-прежнему оченно горд, когда вижу, как ты несёшься сломя голову на ентом своём помеле, - сказал отец. – Есть же тут магия?
Все хотят, чтобы магия существовала, подумала про себя Фаня, а что тут скажешь? Нет, нету?
Или:
Да, есть, но это не то, что ты думаешь? Все хотят верить, что нам под силу изменить мир щелчком пальцев.
— Их изготовляют гномы, - ответила она. – Понятия не имею, каков принцип их работы. Держаться на помеле – всего и делов-то.
Грубая музыка теперь вовсе утихла, возможно, потому, что ей нечем было заняться, а возможно потому – даже скорее всего потому – что если грубые музыканты поспешат в корчму, то ещё успеют принять за воротник до её закрытия.
Дядя Болящий встал.
— Думаю, нам следует забрать девочку домой, как думаешь?
— Молодую женщину, - поправила Фаня, нагнувшись над ней.
— Ась?
— Молодую женщину, - повторила Фаня. – По крайней мере, уж это она заслужила. А сначала, думаю, мне надо отвезти её кое-куда ещё. Она нуждается в такой помощи, коя мне не по силам. Можешь, пожалуйста, пойти и принести верёвку? У меня, конечно, есть кожаный ремешок на метле, но не думаю, что его хватит.
Она услыхала шорох на чердачном сеновале сверху и улыбнулась. На некоторых друзей очень даже можно положиться.
Однако ж дядя Болящий, похоже, был потрясён.
— Ты её забираешь?
— Недалече. Так нужно. Но слушай, ты не переживай. Если мама постелет ещё одну постелю, я скоро доставлю её обратно.
Отец понизил голос:
— Это же они, да? Всё ещё ходят за тобой?
— Ну, - сказала Фаня, - сказали, что не будут, но ты ж знаешь, какие НакМакФиглы врунишки!
День выдался долгий, и не лучший к тому же, иначе она не позволила бы себе такую несправедливость, но – странное дело – сверху никто не выдал себя ответом. К её изумлению, недостаток фиглов в атмосфере внезапно оказался почти столь же гнетущим, как и переизбыток.
А затем, к её восторгу, голосок сказал:
— Ахахаха, она не споймала нас на сей раз, так ли, робята? Мы тише мыши еле слышны. Большая малая яга не заподозрила ничегошеньки! Робята? Робят?
— Вакула Дурень, готов поклясться, тебе мозгов не хватило просморкаться, - сказал схожий, но сердитый голос. – Что из моего веленья ‘никому ни словечка не молвить' ты не уразумел? Блеха́ться-потроха́ться!
Последнее замечание сопроводилось звуком потасовки.
Дядя Болящий тревожно посмотрел на крышу и склонился ближе:
— Знаешь, что твоя мать очень волнуется за тебе? Знаешь, она снова стала бабушкой. Очень ими всеми гордится. И тобой тоже, конечно, - поспешно добавил он. – Но все эти ведьмаческие дела – эт не совсем то, что молодой человек ищет в жене. А теперь, когда ты и молодой Роланд…
Фаня справилась. Справляться – тоже часть ведьмачества. Её отец выглядел так жалко, что она надела на себя приободряющее выражение лица и сказала:
— Если б я была тобой, пап, то пошла бы домой и как следует выспалась остаток ночи. Я со всем разберусь. Вообще-то, вон там моток верёвки, но уверена, что сейчас она мне не пригодится.
Похоже, на этом он успокоился. Народец НакМакФиглов может вызывать весьма значительное беспокойство у тех, кто не очень их знает, хотя сейчас она подумала, что он может вызывать весьма значительное беспокойство вне зависимости от того, как долго ты их знаешь; присутствие фигла в твой жизни очень скоро меняет её.
— Вы там всё это время были? – испросила она, как только отец в спешном порядке удалился прочь.
Прошёл скорый дождь из охапок сена и фиглов.
Сердиться на НакМакФиглов – дело безблагодатное, потому как это всё равно, что сердиться на картон или погоду; ситуация от этого не изменится. Она, однако, всё равно попробовала, ведь на настоящий момент сложилась отчётливая традиция сердиться на фиглов.
— Роб в Гроб! Ты же обещал за мной не следить!
Роб в Гроб поднял руку вверх:
— В омут, спору нету, тут права ты, и вполне, но енто одно из ентих недопониманий, Фео, ведь отнюдь мы и не следили, так, робята?
Масса синих и красных фигурок, покрывающих теперь пол сарая, заголосила хором вопиющей лжи и лжесвидетельства. Хор постепенно сошёл на нет, когда они увидели выражение её лица.
— Почему так выходит, Роб, что ты упорствуешь во лжи, когда пойман с поличным?
— В омут, ответ-то, Фео, прост на сей вопрос, - сказал Роб в Гроб, формально главный среди НакМакФиглов. – В конце-то концов, зри, як смысл лгати, егда не сотворил ничего скверного? Как бы то ни было, нынче я смертельно ранен аж до самых потрохов через то, что имя доброе моё опорочено, - осклабился Роб в Гроб. – Сколько разов брехал я тебе, пани?
— Семьсот пятьдесят три раза, - сказала Феофания. – Каждый раз ты обещаешь не вмешиваться в мои дела.
— В омут, - сказал Роб. – Ты як всегда наша большая малая яга.
— Может, так, а может, и нет, - надменно изрекла Феофания, - но я намного больше большая и значительно менее малая, чем была раньше.
— И куда большая яга, - произнёс жизнерадостный, жизнеутверждающий голос.
Фане не нужно было даже смотреть в сторону источника голоса, чтобы узнать, кто это сказал. Только Вакула Дурень умел залезть в самоё оно по самоё горло. Она посмотрела на его лучистое личико. А ведь он никогда толком не понимал, что делал не так.
Яга! Не очень-то звучит, но на языке фиглов каждая ведьма – яга, невзирая на то, насколько она молода. Они ничего не имеют под этим в виду – ну, скорее всего ничего не имеют в виду, тут никогда не угадаешь наверняка – и иногда, произнося это слово, Роб в Гроб лыбится, но не их это вина, что для кого-то не в три с половиной вершка ростом это слово означает старуху, закалывающую волосы гребнем, с зубами хуже, чем у старой овцы. Когда тебя в девять лет называют Ягой, это, может быть, и смешно. Совсем не так забавно это, когда тебе почти шестнадцать, к тому ж выдался преплохой день, ты мало поспала и тебе, честное-пречестное слово, не помешала бы ванна.
Роб в Гроб явно заметил это, потому что обернулся к брату и сказал:
— Зарубишь ле на носу, брато, что бывают времена, егда те лучше засунуть голову в утячью гузку, нежель уронить слово?
Вакула Дурень потупился на носки своих ног.
— Прости, Роб. Не сумел сыскати утку ночью.
Глава фиглов глянул на лежащую на полу девушку, мирно спящую под одеялком, и шутки разом кончились.
— Як бы случилися мы туто, егда той кожемяка здеся орудовал, день у него сегодня выдался б прескверный, так молвлю я тебе, - заявил Роб в Гроб.
— Всё равно, что без вас, - сказала Феофания. – Вы же не хотите, чтоб люди пришли к вашему кургану с лопатами? Держитесь подальше от долговязов, слышите? Вы их напрягаете. А когда людей напрягают, они злятся. Но раз уж вы здесь, то можете помочь. Я хочу доставить эту бедняжку к кургану.
— Да же, нам сие вестимо же, - сказал Роб в Гроб. – Рази не крыница послала нас сюда тебя сыскати?
— Она знала об этом? Гвиневра об этом знала?
— Не ведаю, - напрягся Роб в Гроб.
Он всегда напрягался, когда говорил о своей жене, Фаня знала. Он любил её до помрачения рассудка, и сама мысль о том, чтобы та хоть бровь нахмурила в его направлении, превращала его колени в студенистое трясцо́.
Жизнь всех остальных фиглов в основном состояла из драк, воровства и выпимки, периодически включая в себя поиски пищи, которую они чаще всего крали, и стирки, которую они чаще всего не делали. Будучи мужем крыницы, Роб в Гроб вынужден был заниматься ещё и Объяснениями, а для фигла это всегда нелёгкая работа.
— Гвиневра, вестимо дело, всякое ведает, - сказал он, не глядя прямо на Фаню.
Тогда ей стало его жалко; должно быть, подумала она, лучше стоять меж двух огней, чем между крыницей и ягой.
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 1:51 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Глава 3

    Глава 3

    Те, кто пошевелились во сне


Луна уже прокатила добрую половину пути по небосклону, превратив мир в мозаичную игру черных и серебряных деталей с рваными краями, когда Феофания и фиглы направились вверх по меловым холмам. НакМакФиглы умеют перемещаться в совершенной тишине, когда того хотят; сейчас они несли и саму Феофанию – эти поездки всегда были мягкими и по-настоящему приятственными, и были бы ещё лучше, если бы они хоть раз за последний месяц или около того помылись.
Каждый пастух на холмах, должно быть, раз-другой видал курган фиглов. Никто никогда об этом не упоминает. О некоторых вещах лучше и вовсе не упоминать, как, например, о том обстоятельстве, что ягнята на меловом холме, где живут фиглы, пропадают существенно реже, чем в более отдалённых регионах Мела, а с другой стороны, мало какие овцы пропадают – это всегда слабые ягнята или очень старые особи (фиглы любят старую жёсткую баранину, которую можно жевать часами) – так сказать, стада сторожатся - плате взиматься. Кроме того, курган находится очень близко к тому, что осталось от пастушьей хибары бабушки Болящей, а это почти святая земля.
Фаня почуяла дым, сочащийся сквозь терновник, когда они приблизились. Что ж, по крайней мере, благо, что ей не придётся скользить вниз по норе, чтобы попасть внутрь; это более, чем уместно, когда тебе девять, но недостойно, когда почти шестнадцать, кроме того в клочья убивает хорошую одежду и, хоть она этого и не признавала, слишком узко для комфортного путешествия.
Однако крыница Гвиневра проводит реформы. Старые меловые копи располагаются совсем рядом с курганом, в который оттуда можно попасть по подземному проходу. Крыница припрягает хлопцев укреплять проход гофрированным железом и брезентом, которые они ‘находят’ тем характерным способом, которым ‘находят’ и всё остальное. Снаружи он по-прежнему походит на обычный откос нагорного мелового карьера, потому как лозы ежевики, ползучего йо́вана и вьющейся прасковьи направлены в своём росте поверх него так, что едва ли даже и мышь отыщет вход. Хотя вода может просочиться внутрь, что благополучно и делает, капая по железу и заполняя бочонки внизу; теперь там куда больше места для готовки пищи и даже достаточно места, чтобы Фаня могла слезть вниз, если не забудет выкрикнуть наперёд своё имя – тогда сокрытые руки потянут за верёвки и как по волшебству откроют проход сквозь непролазные заросли ежевики. У крыницы там своя личная ванная комната; фиглы же моются только тогда, когда что-то напоминает им о такой необходимости – например, лунное затмение.
Фиглы юркнули в нору, протащив за собой Янтарку, а Фаня стала нетерпеливо ждать возле нужного места в зарослях ежевики, пока кустарник волшебным образом не раздвинулся.
Гвиневра-крыница, округлая как мяч, ждала её, под каждой рукой по ребёнку.
— Дюже рада видеть тебя, Феофания, - сказала она, и почему-то это прозвучало странно и не к месту. - Я молвила робятам пойтить и выпустить пар наружу, - продолжила крыница. – Сие женская работа, и к тому ж не шибко приятное поручение, уверена, ты согласишься. Её поклали у огня, а я почала накладывати на неё спокоители. Истинно разумею, что стерпит она сие вполне, одначе ночью сей сделала ты добру работу. Твоя вестимая панна Яроштормица и сама не справилась бы краще.
— Она научила меня забирать боль, - сказала Фаня.
— А ты не говорила. – Крыница странно посмотрела на Фаню. – Надеюся, тебе николи не приходилось жалеть, что она учинила тебе это… добро.
В этот момент несколько фиглов появились внизу туннеля, ведущего в основной курган. Они тревожно переводили взгляды со своей крыницы на свою ягу, пока, наконец, один очень неохотный делегат-фиглигат не сказал:
— Не то, чтобы мы встревались куда-то или во что-то такое, барыни, но мы тут готова́ем малую позднюю закуску, и Роб велел вопросить, хочет ли большая малая яга зараз отведать мальца?
Фаня повела носом. В воздухе стоял отчётливый ароматец, и был это такой ароматец, который получается от ближайшего союза баранины с жаровней. Хорошо же, подумала она, мы и так знаем, что они это делают, но могли бы из вежливости не делать этого при мне!
Фиглигат, должно быть, это осознавал, потому как, бешено и яростно мусоля край своего килта, что фиглы в основном делают, когда произносят отъявленную ложь, добавил:
— Нутык, думаю я, что слыхамши, кубыть, как тело овчатины случайно упамши в сковороду, егда на ней готовали, и мы пыталися выволочь её прочь, одначе – ну ж, вестимо, что овца за зерина такая – она дюже спужалася и дралася супротив нас. – Тут очевидное облегчение фиглигата от успешной попытки сляпать-стяпать кое-какое подобие оправдания дёрнуло его посягнуть на ещё большие высоты вымысла. – Я тако смекаю, что, должно быть, она страдала суицидальными наклонностями, поелику делать ей день деньской нечего, окромя как щипать траву.
Он с надеждой посмотрел на Фаню, чтобы увидеть, сработало ли, как раз когда крыница резко вмешалась в его монолог и сказала:
— Малый Йовашка Медоточивец, просто поди-ка туда и молви, что большая малая яга желала бы бутерброду с бараниной, добре?
Она посмотрела вверх на Фаню:
— Не спорь, дивчина. Глядишь ты так, что аж качаешься как желаешь порядышного горячего мясца. Ведаю добре, что ведьмы приглядают за всеми, окромя самоих себя. Ступайте жо, робята.
Фаня всё ещё ощущала напряжение в воздухе. Торжественный взглядец крыницы почил на ней, затем Гвиневра спросила:
— Могёшь ли упомнить вчерашний день?
Вопрос звучал глупо, но глупостей от Гвиневры не дождёшься. Значит, над вопросом стоило задуматься, хоть Фаня и томилась по овце с суицидальными наклонностями и полноценному сну.
— Вчера – ну, то бишь, полагаю, что теперь это уже позавчера – меня вызвали в Безпряжье, - задумчиво начала припоминать она. – Коваль тамошний был неаккуратен со своей кузней, она разломалась настежь и обстреляла ему горящими углями по ногам. Я его лечила и забрала его боль, которую поместила в евоную наковальню. За такое дело мне заплатили полпуда́ картошки, три дублёные оленьи шкуры, полведра гвоздёв, старую, однако прочную простыню, годящуюся на повязки, и горшочек ежиного жира, который, по клятвенным уверениям евоной жинки, является отменным средством супротив воспаления дыхательных путей. Такоже я откушала с ними тушёного мяса. Затем, поскольку я уж всё равно обреталась по соседству, то продолжила свой путь в Многопряжье, где изыскивала средства решения небольшой проблемы мистера Чистовца́. Я упомянула ему о ежином жире, и он сказал, что это отличное лекарство для срамных мест, и выторговал у мене этот горшочек за цельный окорок. Чистовчи́ха приготовила мне чай и разрешила набрать рассо́лолю́бку зонтичную, которой в ейном огороде растётся привольней, чем я где-либо видела. – Фаня призадумалась. – Ах ну да, а потом я зашла в Умапала́тинск поменять припарки, а затем пошла и повидалась с бароном, а затем, вестимо, остаток дня была предоставлена самой себе, ха! Но в целом это был не плохой день, на фоне дней вообще, так как люди были слишком заняты ярмаркой.
— И на фоне дней вообще, день сей минул, - сказала кельда, - и, несомненно, он был занятой и полезный. Но весь день у мене были предчувства за тебе, Феофания Болящая. – Гвиневра остановила её попытку возразить жестом ореховой ручонки: - Феофания, тебе, должно быть, вестимо, что я за тобой наблюдаю. Ты – яга холмов, в конце концов, и у мене есть власть наблюдать за тобой у своей голове, не спущати с тебе очей ни взору, ведь кто-то тому повинен. Ведаю, что тебе вестимо сие, поелику ты умна, и ведаю, что ты прикидываешься предо мною, будто того не ведаешь, прямо как и я прикидываюсь, будто не ведаю, что ведаю, и уверена, ты ведаешь и то, да?
— Возможно, мне придётся во всём этом разобраться с карандашом и бумагой, - сказала Феофания, стараясь обратить всё в шутку.
— Не до смеху! В моей голове ты вся як в тумане. Опасность вкруг тебя. А наигорше, что не зримо, откель приде опасность. Не справно сие!
Стоило Феофании открыть рот, как с полдюжины фиглов стремглав спустились по туннелю с кургана, неся меж собой тарелку. Фаня не могла удержаться, чтоб не заметить – потому как ведьмы всегда всё подмечают, когда это только возможно – что голубое украшение по кромке тарелки очень походит на запасной столовый сервис её матери. Остальная часть тарелки была загорожена большим кусманом баранины и картошкой в мундире. Пахло чудесно, и желудок взял верх над её сознанием. Ведьмы кормились где только могли и всегда были рады получить еду. Мясо было разрезано напополам, хоть половина для крыницы и была чуть меньше, чем для Феофании. Строго говоря, одна половина не может быть меньше другой, потому что тогда это уже будет не половина, но когда люди используют такое выражение, то понимают, о чём идёт речь. А у крыниц для их-то размеров всегда зверский аппетит, поскольку им надо делать детей.
Как бы там ни было, было не время вести беседу. Фигл предложил Феофании нож, по сути фиглский клеймор, затем поднял довольно грязную консерву с застрявшей в ней ложкой.
— Приправить? – застенчиво предложил он.
Для фигловской трапезы это уже было чутка роскошно, хотя Гвиневра ж всё-таки старалась привить им некую цивильность, насколько вообще возможно это сделать в контексте фигла. По крайней мере, они потихоньку начинали мыслить в верном направлении. Однако Феофания достаточно их знала, чтобы оставаться настороже.
— Что там? – спросила она, сознавая опасность вопроса.
— Ах, дивная вещица, - молвил фигл, гремя ложкой в консерве. – Райские яблучки, да точно они, горчичные зёрна, хрен, улитки, дикие травы, чеснок, самый взбрызг анютиных выскочек…
Однако одно слово, по ощущениям Фани, он прожевал слишком уж быстро.
— Улитки? – перебила.
— Ах да так, дюже питательные, полны витаминов, вестимо, да минералов, да этих малых протининов, а лепо то, что аще достаточно чесноку, то и оне на вкус як чеснок.
— А каковы они на вкус, аще недостаточно чесноку? – спросила Фаня.
— Как улитки, - ответила крыница, придя на помощь бедолаге-официанту. – И повинна молвить, они справны на вкус, дивонька. Робята выпущают улиток ночами пастися на дикой капусте и псином салате. Дюже вкусны оне, и думаю, сподобится тебе то, что туто не замешана кража.
Что ж, вот это хорошо, пришлось признать Фане. Фиглы и впрямь воруют, радостно и часто, в той же степени из спортивного интереса, в какой по другим причинам. С другой стороны, с правильными людьми, в правильном месте, в правильное время они могут быть очень щедры, и это, по счастью, имело место прямо сейчас.
— Даже так, ужель это пример фигловского животноводства? – спросила она вслух.
— О нет, - ответствовал фиглигат, в то время как приятели за его спиной демонстрировали полнейшее отвращение к упомянутой практике, издавая звук ‘блюэ’ и засовывая пальцы себе в горло. – Сие не животноводство, сие суть выпас скота, як и пристало тем, кто волен духом и любит чуять ветер под килтом. Разумей, одначе, что паническая же давка ихнего стада глядит маленько позорной.
— Отведай же, будь ласка, - взмолилась крыница. – Сие подбодрит их.
На самом деле, новая кухня фиглов была довольно вкусной. Может, и правда, что они говорят, подумала Фан, что с чесноком всё пойдёт. Кроме заварного крема.
— Не свертай внимания на моих хлопцев, - сказала Гвиневра, когда обе опустошили содержимое тарелки. – Времена меняются и, думаю, они сие ведают. Також и для тебе. Как чуешь себе?
— Ах, знаешь. Обычно, - сказала Фаня. – Уставшей, суетной и расстроенной. Такие дела.
— Ты слишком много работаешь, дивонька моя. Пужаюсь, что недостаточно вкушаешь, и точно зрю, что недостаточно спишь. Егда последний раз спала ты ночь в пристойной постели, хотелось бы мне ведать? Ведаешь же, что повинна сну; не можешь справно разуметь без отдыху. Страшусь, что скоро тебе треба буде вся мочь, что только сможешь собрать. Хочешь, возложу на тебе спокоителей?
Фаня снова зевнула.
— Благодарствую за предложение, Гви,- сказала она, - одначе, с твоего позволения, не думаю, что мне до них треба.
В углу валялись охапки засаленного руна, вероятно, незадолго до этого принадлежавшего овце, что решила попрощаться с этим жестоким миром и совершить самоубийство. Глядели эти охапки очень соблазнительно.
— Я б лучше пошла проведала девчонку. – Однако Фанины ноги, похоже, не хотели, чтоб она пошла. – Всё-таки я ожидаю, что в кургане фиглов она как за каменной стеной.
— О нет, - мягко сказала Гвиневра, когда Фанины глаза закрывались. – Тут намного, намного беспечнее.
Когда Фаня уже откровенно храпела, Гвиневра медленно взошла в сам курган. Янтарка свернулась у огня, но Роб выставил нескольких старейших и мудрейших фиглов вокруг неё. Это потому, что продолжался вечерний бой. НакМакФиглы дерутся так же часто, как дышат, и в основном одновременно. Это, в известном смысле, своего рода образ жизни. Кроме того, когда ты от горшка два вершка, драться предстоит со всем миром, так что этому можно рано научиться. Гвиневра присела рядом с мужем и некоторое время наблюдала за боем. Молодые фиглы отскакивали от стен, своих дядьёв и друг друга. Затем она спросила:
— Роб, мыслишь ты, что мы растим наших детей верно?
Роб, тонко чувствующий настроение Гвиневры, глянул через зал на спящую девушку.
— Да же, доподлинно – Ой, ты что, не видела? Немного-более-малый-чем-малый-Йова́шка-Йо́ван пнул Дурня Вакулу в самое чмок килта! Чудный грязный бой, а ить ростом он ещё только три вершка без четверти!
— Однажды из его выйдет добрый воин, Роб, истинно, - сказала Гвиневра. – Одначе…
— Всегда молвлю им, - в возбуждении продолжал Роб в Гроб, когда юный фигл пролетал над их головами, - что путь к успеху – зараз нападать только на тех, что больше тебе! Важное правило!
Гвиневра вздохнула, когда очередной юный фигл врезался в стену, потряс головёхой и ринулся обратно в бой. Почти невозможно причинить фиглу боль. Любой человек, попытавшийся наступить на фигла, обнаружит, что человечек, который, как он думал, обретается под его пятой, на деле уже карабкается по его штанине – а тогда лиха беда начало. Кроме того, если ты увидел одного фигла, значит, по близости намного больше других, которых ты не приметил, а они-то тебя приметили. Возможно, проблемы у долговязых крупнее, потому что они сами крупнее нас, подумала крыница. Она вздохнула про себя. Она никогда не позволит мужу об этом узнать, но иногда её одолевает любопытство – возможно ли с пользой обучить юного фигла, скажем, финансовому учёту? Чему-то, что не подразумевает, что тебе придётся отскакивать от стен и всё время драться. Но тогда, будет ли он по-прежнему фиглом?
— Страшуся за большую малую ягу, Роб, - сказала она. – Что-то не справно.
— Она сама желала стать ягой, дивчина, - сказал Роб в Гроб. – Ноне повинна скориться своей судьбине, як же ж и ж мы ж. Вестимо, она боец крепкий. Зацеловала Зимодува до смерти, забила королеву эльфов сковородой. Да и помню я время, егда та незримая зверина поселилася в ейной главе, а она поборола её и выслала прочь. Сражаться она умеет.
— Ах, се мне вестимо, - сказала крыница. – Она поцеловала Зимодува в евоный лик и заставила весенню пору возвертаться. Великое дело сделала, спору нет, одначе у ей тогда была мантия Леты. То и была сила, коей она нашла на него справу, не только своей собственной. Она учинила сие справно, заруби на носу, мне на разум нейдёт никто, кто сладил бы дело справней, но треба ей оберегатысь.
— Да что за вражина може у ей приключитысь, кою б мы с ей не встретили бы по-доброму?
— Не можу молвить, - сказала крыница, - но так мене зреется. Егда поцеловала она Зимодува, то мене протрясло до корней; походило на то, как если б протрясло цельный мир, и я можу только гадать, что есь те, кто пошевелился тогда у своей дремоте. Позаботься, Роб, дабы доглядывали за ней боле пары очей.
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 1:59 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Глава 4, часть 1

    Глава 4

    Настоящие гроши


Феофания проснулась от голода на звук смеха. Янтарка уже не спала и была вопреки всем ожиданиям счастлива. Феофания выяснила причину счастья, когда-таки пропихнула большую часть самоё себя в туннель, ведущий к кургану. Девушка всё ещё лежала, свернувшись калачиком на боку, а группа молодых фиглов ей в угоду и развлечение крутила сальто и ходила колесом, иногда в шутку опрокидывая друг дружку на потеху болеющей. Смех был моложе самой Янтарки; звучал он как смешок, коим давится дитё, когда видит, как что-то блестит и переливается занятными цветами. Феофания не знала принципа действия успокоителей, но они работали лучше, чем любое средство из арсенала ведьмы; они как бы угомоняют пациентов, излечивают людей изнутри головы. Изгладят недуги и, что лучше всего, память. Иногда, кажется Фане, крыница говорит о них как об одушевлённостях – как о живых мыслях или добрых существах, каким-то образом забирающих плохое прочь.
— Она в порядке, - сказала крыница, появляясь из ниоткуда. – Она всё переживёт. Будут, конечно, кошмары, егда тьма будет выходить из углов. Спокоители не могучи управитися со всем. Она таперича приходит в себе, прямо с начала, и сие наикраще всего.
Всё ещё было темно, но рассвет уж окаймил горизонт. Феофании предстояло выполнить грязную работу до наступления дня.
— Могу ли я оставить её здесь с вами ненадолго? – спросила она. – Есть небольшое задание, которое нужно выполнить.
Не надо было мне идти спать, подумала она, выкарабкиваясь из ямы. Нужно было немедля воротиться назад! Не надо было оставлять там бедняжку!
Она выдернула помело из кустарника вокруг кургана, и замерла как вкопанная. За ней кто-то следил; она спиной, шеей, воротником чуяла это. Резко развернулась и увидела старуху, всю в чёрном, высоченную, но опирающуюся на клюку. Как раз когда Фаня посмотрела, та исчезла, будто растворилась в ландшафте.
— Госпожа Яроштормица? – спросила Фаня у пустого места, но это было глупо. Бабу Яроштормицу и после смерти с клюкой не застукаешь, а уж тем более при жизни.
И тут она боковым зрением уловила движение. Повернулась обратно – а там заяц, прямо на задних лапах, наблюдает за ней с интересом и без малейшего признака страха.
Это, конечно, типичное для них поведение. Фиглы за ними не охотятся, а среднестатистическая овчарка собьётся с ног прежде, чем дыхание у зайца. У зайца нет душной норы, которая стала бы ему ловушкой; скорость – вот где живёт заяц, пуляя через местность подобно сновидениям морфея – он может дозволить себе наблюдать сидючи медленный мир, проходящий мимо.
Этот вдруг загорелся огнём. Мгновение он полыхал ярким пламенем, а затем, полностью невредимый, умчался прочь неясным пятном.
Ну ладно, подумала Фаня, когда высвободилось помело, давайте подойдём к этому явлению с точки зрения здравого смысла. Дёрн не опалён, да и зайцы не имеют обыкновения самовоспламеняться, так что – она остановилась, когда в её памяти ни с того, ни с сего распахнулся малюсенький люк.
Зайчиха бежит в огонь.
Читала ли она однажды это на бумаге? Или слышала в какой песне? В детском стишке? При чём тут вообще зайчиха? Но она – ведьма, в конце концов, ей нужно сделать дело. Таинственные предзнаменования могут подождать. Ведьмы знают, что таинственные предзнаменования всегда вокруг. Мир постоянно чуть не тонет в таинственных предзнаменованиях. Просто следует выбрать самое удобное.
Летучие мыши и совы без труда отклонялись с пути следования Фани, пока она мчалась над спящей деревней. Изба Мелочей – на самом отшибе. При нём огород. На каждом участке в деревне есть огород. На большинстве из них огород полнится овощами или, если жена верховодит в доме, наполовину овощами, наполовину цветами. Дом Мелочей предваряет четверть акра жгучей крапивы.
Это всегда раздражает Фаню до самых подошв её сельских сапогов. Трудно, что ли, вырвать сорняки и засеять всё приличным урожаем картошки? Им всего-то нужен навоз – а его в крестьянской деревне навалом; загвоздка в том, чтоб перестать приносить его в дом. Дядя Мелочь мог бы попытаться.
Он-таки возвращался в сарай, или, по крайней мере, кто-то другой возвращался. Ребёнок теперь находился на стожке соломы. Фаня подготовилась перед приходом – запасшись каким-то старым, но всё ещё годным бельём, которое как минимум лучше, чем мешковина и сено. Но кто-то потревожил тельце крохи, обложив его цветами, разве что, по правде, то были цветки жгучей крапивы. Ещё и коптилку на жиру зажгли в одном из тех самодельных подсвечников-жестянок, которые есть в каждом доме в деревне. Подсвешник. Коптилка. На куче неувязанной соломы. В сарае, полном сена, сухого как фитиль, и ещё раз соломы. Фаня уставилась в ужасе, а затем услышала хрип над головой.
С балок сарая свисал человек.
Балки скрипнули. Немножко пыли и ошмётков сена поплыли вниз. Фаня быстро словила их и подняла коптилку, пока следующий листопад из клочков сена не запалит весь сарай дотла. Она уж была готова задуть жестянку, как до неё дошло, что тогда она останется одна одинёшенька в темноте с галантно вращающимся телом, которое может оказаться, а может и не оказаться трупом. Она положила коптилку у двери ну необычайно осторожно и порылась вокруг, чтобы найти что-то острое.
Но это ж был сарай Мелочи, и всё было тупым, кроме пилы.
Наверху должен быть он! А кто же ещё?
— Дядько Мелочь? – позвала она, карабкаясь по пыльным балкам.
Раздалось сопение с присвистом. К добру ли?
Феофании удалось зацепиться ногой за перекладину, так что одна рука оставалась у неё свободной, чтобы орудовать пилой. Проблема в том, что ей нужны ещё две руки. Верёвка плотно прилегала к шее мужлана, и тупые зубцы пилы отпружинивали от неё, отчего тот раскачивался ещё сильнее. А он, дурак, тоже начал бороться, так что верёвка не только раскачивалась, но и перекручивалась. Ещё миг, и Фаня бы упала.
В воздухе мелькнуло движение – блеск металла – и дядя Мелочь камнем рухнул вниз. Фане удалось удержать равновесие ровно настолько, чтобы успеть ухватиться за пыльную балку и полуслезть-полусоскользить вслед за ним.
Её ногти впились в верёвку вокруг шеи, но та была натянута туго, как барабан… и тут, по идее, должны были раздаться фанфары, потому что Роб в Гроб внезапно оказался тут как тут, прямо перед ней; он держал кверху свой блестящий клейморчик и вопросительно на неё смотрел.
Она простонала про себя. Что в тебе хорошего, Мелочь? Что в тебе было хорошего? Даже повеситься не смог как следует. Что хорошего ты когда-либо сделаешь? Не сделала бы я миру и тебе одолжение, позволив тебе завершить тобой же начатое?
Так и бывает с мыслями. Они сами думаются, а затем падают в твою голову в надежде, что ты тоже так подумаешь. Их надо прихлопывать – мысли вроде этих; они возьмут верх над ведьмой, если та им позволит. И тогда всё развалится, и останется только эхо хихикающего звука.
Она когда-то слышала поговорку: прежде, чем поймёшь кого-то, надо пройти с версту в его сапогах. Смысловая нагрузка этой поговорки сомнительна - ведь пройдя версту в чужих сапогах, поймёшь только, что их владелец за тобой гонится с обвинениями в краже пары сапог – хотя ты, конечно, с высокой долей вероятности сможешь от него оторваться, потому что у него нет обуви. Всё-таки она понимала, что значит эта поговорка, и сейчас человек находился на вздох от смерти. У неё не было выбора, совсем не было выбора. Она должна была дать ему этот вздох, ради пригоршни крапивы; внутри скверного увальня неведомым образом сбереглось хорошее. То был малюсенький отблеск - но он был.
А доказать это было невозможно.
До глубины души ненавидя себя за подобные сантименты, она кивнула вождю клана фиглов.
— Ну ладно, - сказала она. – Постарайся не слишком ему повредить.
Сверкнул меч; разрез был осуществлён с ювелирностью хирурга; хотя хирург сначала помыл бы руки.
Верёвка аж отскочила, когда фигл её разделал, пулей, точно змея. Дядя Мелочь начал глотать воздух ртом так жадно, что огонёк коптилки у двери на миг лёг на бок.
Фаня встала с колен и отряхнулась.
— Зачем воротился? – спросила. – Чего искал? Что ожидал найти?
Дядя Мелочь лежал. В ответ не последовало даже хрипа. Сейчас его трудно было ненавидеть, дышащего с присвистом на полу.
Быть ведьмой – делать выборы, причём такие, каких обычные люди не хотят делать или о которых даже не хотят знать. Так что она отмыла его лицо куском оторванной ткани, смоченной под колонкой снаружи, и обернула мёртвого младенца в намного более широкое и чистое полотно ткани, которую для этого принесла. Так себе саван, но простенько и со вкусом. Она напомнила себе, скорее в порядке мечты, что надо будет построить собственный склад повязок, и осознала, как благодарна должна быть кое-кому.
— Спасибо, Роб, - сказала она. – Не думаю, что справилась бы сама.
— А, разумею, и управилась бы, - сказал Роб, хотя оба знали, что нет. – Так уж сталось, что я, вестимо, проходимши мимо, а ни в коем разе не следовамши за тобой. Одно из тех совпадений.
— В последнее время много совпадений, - сказала Фаня.
— Да, верно, - ухмыльнулся Роб. – А это ещё одно.
Фигла невозможно смутить. Им всё мимо.
Он за ней наблюдал.
— Теперича-т что?
Хороший вопрос. Ведьме важно заставить других поверить, что она знает, что делать дальше, даже если не знает. Мелочь-то жить будет, а мёртвое дитя мёртвым быть не перестанет.
— Я обо всём позабочусь, - сказала она. – Вот чем мы займёмся.
Разве что только я займусь; нет никакого ‘мы’, думала она, летя через утренний туман туда, где растут цветы. А как бы, как бы мне хотелось, чтобы было.
В орешнике цветёт опушка с ранней весны до поздней осени. Тут и таволга, и наперстянка, и снежные штаны лешего ломоноса, и козлоподглядник, и венерин чепчик, и повеса трёхцветный, и шалфей, и кустарниковая полынь, и розовый тысячелистник, и подмаренник, и первоцвет весенний, и примула обыкновенная, и два вида орхидей.
Это там, где похоронена старая женщина, которую называли ведьмой. Если знать, куда посмотреть, можно увидеть, как мало осталось от её домика под всей этой растительностью, а если и впрямь знать, куда посмотреть, то можно найти место, где Феофания похоронила и её кота; на том месте росла кошачья мята. Однажды грубая музыка пришла за старухой и её котом, что было, то было, и люди, шагавшие под её барабанный бой, выволокли её на снег, снесли шаткую избёнку и сожгли её книги, потому что в них были изображения звёзд. А всё почему? Потому что сын барона пропал, а у миссис Щелкун не было семьи и зубов и, по правде, она хихикала во время разговора. Это делало её ведьмой, а люди Мела не доверяют ведьмам, так что она была выдворена на снег, и пока огонь поедал соломенную крышу домика, звёзды страница за страницей потрескивали и шелестели в ночном небе, пока мужики забивали кота до смерти. И той зимой, настучавшись в так и оставшиеся запертыми двери, старуха умерла в снегу, а поскольку где-то её надо было похоронить, появилась неглубокая могила на том самом месте, где стоял старый домик.
Но ведь старуха не имела никакого отношения к пропаже сына барона. Ведь вскоре Феофания ушла в странную сказочную страну, чтобы его вернуть. И никто ведь и словом не обмолвился тогда о старухе. Но когда они проходили мимо того места летом, цветы напояли воздух очарованием, пчёлы напояли его медовым цветом.
Никто об этом не заговаривал. А о чём сказать? О редких цветах, растущих на могиле старухи, и кошачьей мяте, растущей там, где девочка Болящая похоронила кота? То была тайна, а может и приговор, хотя о том, чей приговор, или кому, за что и почему, лучше и не думать, не то, что обсуждать. Тем не менее, чудные цветы, растущие над останками гипотетической ведьмы – как такое случилось?
Феофания не задавала такого вопроса. Семена были дорогими, ей пришлось идти за ними аж до самых Шуба́шек, но она дала себе обет, что каждое лето великолепие в лесу будет напоминать народу, что была там старуха, которую они затравили до смерти, похороненная здесь. Она не знала, почему считает это важным, но была уверена, что это важно, до глубины души.
Закончив рыть как есть глубокую, но грустную ямку в лоскуте анютиных спешек, Фаня посмотрела по сторонам, чтоб убедиться, что за ней не следит ранний путник, и двумя руками наполнила яму грязью, убирая мёртвые листья и пересаживая кое-какие позабудки. Цветы были не то чтобы на своём месте, зато эти быстро приживутся, а это было важно, потому что… кто-то наблюдал за ней. Было важно не смотреть по сторонам. Она знала, что её нельзя увидеть. За всю жизнь она встретила только одного человека, которому лучше, чем ей, удавалось оставаться неувиденной, и то была баба Яроштормица. Всё ещё было туманно, и она бы услышала, если б кто-то прошёл по тропе. Не была это и птица, ни зверь. Те ощущались по другому.
Ведьма не должна допускать ситуации, где придётся озираться по сторонам, потому что она должна всегда знать, кто у неё за спиной. Обычно ей удавалось с этим разобраться, но каждый орган чувства говорил ей теперь о том, что здесь нет никого, кроме Феофании Болящей, и почему-то это ощущение странным образом казалось ложным.
— Слишком много работы, а сна недостаточно, - сказала она вслух, и причудилось ей, будто услышала она в ответ слабенькое ‘Да’.
Словно эхо без отправного звука. Она улетела настолько быстро, насколько смогла разогнать метлу, что, хотя совсем не так и быстро, по крайней мере не походит на бегство.
Крыша едет. Ведьмы редко поднимают эту тему, но в курсе относительно такой возможности.
Поехавшая крыша; или, скорее, не поехавшая крыша – в этом вся соль ведьмачества, и вот как оно работает. Спустя какое-то время, ведьма, почти всегда работающая сама по себе в лучших традициях ведьмачества, склонна становиться… странноватой. Конечно, зависит от отрезка времени и силы разума ведьмы, но рано или поздно они начинают путаться относительно того, что правильно, а что неправильно, что хорошо, что плохо, и какие могут быть последствия. Это бывает очень опасно.
Поэтому ведьмам приходилось помогать друг дружке оставаться нормальными или, по крайней мере, в таком состоянии, какое считается нормальным у ведьм. Немного для этого требуется: закатить чаепитие, песни попеть, в лесочке прогуляться, и всё как-то налаживается, и вот они уже снова в состоянии просматривать рекламу домиков-пряников в брошюрке застройщика, не делая взноса.
Кроме всего прочего, Фаня последнее время особенно волновалась о том, чтоб не стать поехавшей. Вот уже два месяца она не была в горах и три месяца не видалась с госпожой Тик – единственной ведьмой кроме неё самой, которую можно встретить внизу. Времени не было по гостям ходить. Всегда слишком много работы. Наверное, в этом всё и дело, подумала Фаня. Если быть при деле - не поедешь.
Солнце уже взобралось наверх, когда она вернулась в курган фиглов, и была потрясена, увидев Янтарку снаружи на склоне кургана в окружении фиглов, смеющейся. Крыница уже ждала Фаню, стоило той пришвартовать помело в кустарнике.
— Ты, надеюсь, не супротив, - сказала она, увидев Фанино лицо. – Солнечный свет – великий целитель.
— Гви, замечательно, что ты положила на неё успокоители, но я не хочу, чтоб она видела вас слишком много. Она может рассказать людям.
— О, сие всё сдастся ей за сон, о том спокоители позаботются, - мягко сказала Гвиневра. – Да и кто всурьёз обратит внимания на трескотню малой дивчины о сказочном народце?
— Да ей тринадцать! – сказала Фаня. – Такого не должно быть!
— Али она не счастлива?
— Это да, но…
Взгляд Гвиневры приобрёл стальной характер. Она всегда очень уважительно относилась к Фане, но уважение требует уважения в ответ. Это был курган Гвиневры, в конце концов, и, наверное, земля тоже её.
Фаня успокоилась и выдала такой аргумент:
— Её мать будет волноваться.
— Да правда ли? – спросила Гвиневра. – А волновалася ли ейна мать, егда оставила бедняжку на побиение?
Хотелось бы Фане, чтоб крыница не была такой проницательной. Фане иногда говорят, что, мол, она так остра, что сама порежется, но каменный сероокий взор крыницы и железные гвозди бы рассёк.
— Да уж, мать Янтарки… она не очень… умна.
— Слыхамши, - молвила Гвиневра, - одначе большинство зверья не богаты умом, и всё ж олениха буде стояти до последнего, дабы защитить оленёнка, и лисица ради лисёнка отпужае псину.
— Люди устроены сложнее, - сказала Фаня.
— Похоже, - в этот момент голос крыницы попрохладнел. – Что ж, спокоители работают добре, так може дивчине треба воротиться до твоего сложного мира?
Где её отец по-прежнему жив, напомнила себе Фаня. Я знаю, что жив. Помят, но дышит и, надеюсь, ради всего хорошего, протрезвел. Эта канитель вообще закончится? С этим пора разобраться! У меня и другие дела есть! Мне ещё сегодня днём идти к барону!
Фанин отец встретил их при входе во двор; обычно Фаня оставляет помело привязанным к дереву перед входом, теоретически чтобы не распугивать кур, пролетая у них над головами, но по сути потому, что не умела изящно приземляться и уж точно не желала тому зрителей.
Переводил взгляд с Янтарки на дочь.
— С ней всё в порядке? Она глядит – будто… спит наяву.
— Ей дали кой-чего, чтоб успокоить и подлечить, - сказала Фаня. – Ей не след носиться тут вокруг.
— Мать ейная в ужасающем состоянии, понимашь, - продолжил отец с укоризной, - но я ей сказал, что ты присматривала за Янтаркой в очень безопасном месте.
Тут сквозил больше, чем намёк, из разряда ‘ведь так же?’, то есть в самой манере его речи, и Фане хватило осторожности намёк этот проигнорировать и попросту ответить:
— Присматривала.
Она силилась вообразить тётю Мелочь в ужасающем состоянии, и не получалось. Каждый раз, как она видела женщину, у той был вид сбитой с толку клуши, как будто в жизни слишком много головоломок и просто надо ждать, когда очередная тебя огорошит до оглушения.
Фанин отец оттащил дочь в сторону и понизил голос.
— Мелочь возвращался ночью, - прошипел он, - и говорят, что кто-то пытался его убить!
— Что?
— Правда, провалиться мне на этом самом месте.
Фаня перевела взгляд на Янтарку. Девушка уставилась на небо, будто терпеливо надеясь, что произойдёт нечто прелюбопытнейшее.
— Янтарка, - осторожно сказала она, - ты же знаешь, как кормить цыплят?
— Ах да, тётенька.
— Ну тогда иди и покорми наших, хорошо? Зерно в сарае.
— Мать твоя кормила их пару часов назад… - начал отец, но Фаня поспешно оттащила его в сторону.
— Когда это произошло? – она наблюдала, как Янтарка послушно плетётся в сарай.
— Ентой ночью. Мелочи́ха мне сказала. Тяжко его побили-то. В ентом шатком сарае-то. Прям где мы сидели ночью.
— Тётя Мелочь воротилась домой? Это после всего, что случилось? Что она в нём находит?
Болящий пожал плечами:
— Он её муж.
— Да все знают, что он её бьёт!
Отец выглядел немного смущённым.
— Ну, - сказал, - полагаю, для иных баб хучь какой-то муж лучше никакого.
Фаня открыла рот, чтобы ответить, заглянула в глаза своего отца и увидела в его словах зерно правды.
Видала она таких в горах – изношенных слишком большим количеством детей и недостаточным количеством денег. Конечно, если б они были знакомы с тётей Ох, что-то можно было бы поделать, по крайней мере с детьми, но по-прежнему оставались семьи, которым иногда, чтобы поставить еду на стол, приходилось стулья продавать. И ни разу не удавалось с этим ничего поделать.
— Дядю Мелочь не избили, пап, хотя надо бы. Я нашла его, когда он пытался повеситься, и перерезала верёвку.
— У него два сломатых ребра и всюду синяки.
— Путешествие вниз было долгим, пап – он чуть насмерть не задохнулся. Что мне оставалось делать? Не мешать ему раскачиваться? Он выжил, чтобы увидеть следующий день, заслуживает он того или нет! Не моя работа быть палачом! Там лежал букет, пап! Сорняки и крапива! Его ладони распухли от укусов крапивы! По крайней мере, какая-то часть его заслуживает жизни, понимаешь?
— Ребёнка-то ты всё равно свистнула.
— Нет, пап, я усвистала вместе с ребёнком. Послушай, пап, постарайся понять всё правильно. Я похоронила младенца, который мёртв. Я спасла мужика, который помирал. Я это сделала, пап. Народ может не понять – тогда пересуды да байки пойдут. Мне всё равно. Делай дело, что к делу поспело.
Раздалось кудахтанье, и Янтарка прошла через двор с цыплятами, следующими за ней гуськом. Кудахтанье воспроизводилось ни кем иным как самой Янтаркой. На глазах у Фани и её отца цыплята маршировали вперёд и назад словно по команде строевого сержанта. В промежутках между вспышками кудахтанья девушка хихикала, а когда добилась от цыплят торжественного шествия по кругу, подняла взгляд на Фаню и отца, будто ничего не случилось, и повела выводок обратно в сарай.
После паузы Фанин отец спросил:
— Это только что было?
— Да, - ответила Фаня. – Понятия не имею, как.
— Я тут толковал с другими мужиками, - сказал отец, - а мать с бабами. Мы присмотрим за Мелочами. Такое пустили на самотёк, что не след пускать. Народ не может ожидать от тебя, что ты всем будешь заниматься. Не должен он думать, и что ты могёшь все исправить, а если моего совета послушаешь, то и сама так думать не будешь. Есть вещи, которые надо делать всей дерёвней.
— Спасибо, папа, но думаю, сейчас мне лучше пойти к барону.
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 3:43 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Глава 4, часть 2

Феофания могла только припоминать, что когда-то видела барона в добром здравии. Никто, кажется, не знал, что с ним не так. Но, как и многим другим инвалидам, которых она повидала за свою жизнь, ему как-то удавалось продолжать жить по инерции в ожидании смерти. Она слышала, как кто-то из деревенских назвал его скрипучей дверью, которая никак не захлопнется; сейчас ему становилось хуже, и по её мнению недолго ещё оставалось до того момента, когда его жизнь захлопнется наглухо.
Но она умела забирать и даже пугать боль, так что та какое-то время не возвращалась.
Фаня поспешила к крепости. Сиделка, госпожа Хвоя, уже ожидала её с бледным лицом.
— Сегодня у него не хороший день, - сказала она, добавив со скромной улыбочкой: - Всё утро за него молилась.
— Не сомневаюсь, это было очень любезно с твоей стороны, - сказала Фаня.
Она позаботилась о том, чтобы в голосе не звучал сарказм, но всё равно словила от сиделки нахмуренный взгляд.
В комнате, куда провели Фаню, пахло как и во всех комнатах для больных: тут бывает слишком много народу и слишком мало кислороду. Сиделка встала в дверном проёме как на страже. Фаня шкиркой чуяла её непременно подозрительный взгляд. В этом взгляде всё чаще и чаще можно было подметить особое отношение. Порой сюда забредали проповедники, не любившие ведьм, и люди слушали их. Фане казалось, что иногда люди живут в очень странном мире. Все каким-то загадочным образом знают, что ведьмы убегают с младенцами и трупами загубленных, и весь подобный бред. А сами прибегают к ведьме как миленькие, когда нужна помощь.
Барон лежал в клубке простыней, лицо его посерело, волосы теперь полностью поседели, проглядывали розовые проплешины в тех местах, где их совсем не осталось. И всё же он выглядел опрятно. Он всегда был опрятен - каждое утро кто-то из стражи приходил и брил его. Это его вроде как подбадривало, но сейчас он смотрел прямо сквозь Фаню. Она привыкла; барон был, как говорится, человеком старой закалки. Он был горд и не отличался прекрасным характером, но постоять за себя всегда мог. Для него боль – задира, как в детстве, а как ты поступаешь с задирами? Ты им сопротивляешься, потому что в конце они всегда сбегают. Но боли не было известно это правило. Она задирала лишь ещё больше. И барон лежал с белыми губами; Фаня аж слышала, как он не кричит.
Сейчас она села на табурет возле него, размяла пальцы, глубоко вдохнула и затем приняла боль, призывая её из недр изнемождённого тела и помещая в незримый шар прямо над своим плечом.
— Не одобряю я магии, понимаешь ли, - сказала сиделка из дверного проёма.
Фаня вздрогнула как канатоходец, ощутивший чей-то удар по другому концу каната большой палкой. Осторожно, она позволила потоку боли вернуться в своё русло, понемногу зараз.
— То есть, - пояснила сиделка, - я знаю, ему от этого легче, но откуда берётся вся эта целительная сила, вот что мне хотелось бы знать?
— Наверное, из твоих молитв, госпожа Хвоя, - сладкоголосо ответствовала Фаня, и была рада уловить промелькнувшую на лице женщины ярость.
Но Хвою не прошибить – как об стенку горох.
— Мы должны быть уверены, что не связались с тёмными и демоническими силами. Лучше немного боли в этом мире, чем вечность страдания в следующем!
Высоко в горах стоят лесопилки, приводимые в движение водой и оснащённые большими циркулярными пилами, которые вращаются так быстро, что почти исчезают из виду, со стороны выглядя как серебрятая смазь в воздухе… пока какой-нибудь рассеянный не забывает про осторожность, в результате чего смазь эта превращается в красный диск, а в воздухе идёт дождь из пальцев.
У Феофании сейчас было как раз такое чувство. Ей требовалось сосредоточиться, а женщина была полна решимости продолжать трепаться, а боль только и ждёт лазейки в виде ослабленного внимания. Ох, ну что ж, выхода нет… Она метнула боль в подсвечник у кровати. Тот сейчас же разлетелся вдребезги, а свеча вспыхнула пламенем; ведьма затушила её ногами. Потом повернулась к остолбеневшей сиделке:
— Госпожа Хвоя, я не сумлеваюсь, что то, что у тебе для мене припасено, было бы весьма интересно послушать, но по большому счёту, мисс Хвоя, мне всё равно, что ты думаешь по какому бы то ни было поводу. Я не возражаю супротив твоего здесь присутствия, мисс Хвоя, но против чего я возражаю, мисс Хвоя, так это против непонимания, что дело моё весьма трудное и может быть опасно для меня, коли пойдёт не так. Уходи, мисс Хвоя, или можешь остаться, но главное – заткнись, мисс Хвоя, потому что я только начала и мне предстоит переместить ещё много боли.
мисс Хвоя снова вперила в неё взгляд. Он был страшен.
Феофания ответила на него своим собственным взглядом, и коли существует вещь, которой учится ведьма, так это смотреть.
Дверь захлопнулась за разъярённой сиделкой.
— Говори тихо – она слушает под дверями.
Голос исходил от барона, но это едва можно было назвать голосом; скорее нотки, они выдавали того, кто привык командовать, но сейчас звук был надтреснут и прерывист, а каждое слово молило о том, чтоб хватило времени для произнесения следующего.
— Прости меня, господин мой, но я должна сосредоточиться, - сказала Феофания. – Мне бы крайне не хотелось, чтобы дело пошло не так.
— Разумеется, я умолкаю.
Забирать боль опасно, сложно и очень утомительно, но взамен, в качестве, чего уж там, замечательной компенсации, она видела, как серое лицо старика возвращается к жизни. В его коже уже прослеживалась некая розовизна, разгоравшаяся по мере того, как всё больше и больше боли вытекало из него, сквозь Феофанию, в новый невидимый шарик, парящий над её правым плечом.
Равновесие. Всё дело в равновесии. Это была одна из первых основ, выученных ею: у центра доски-качели нет ни верха, ни низа, но движение и вверх, и вниз протекает сквозь центр, пока он сам остаётся неподвижен. Нужно быть центром таких качелей, чтобы боль протекала сквозь тебя, а не в тебя. Очень сложно. Но она умеет это делать! Она гордилась собой по этому поводу; даже баба Яроштормица хмыкнула, когда Феофания однажды показала ей, как отточила навык. А удостоиться хмыка от бабы Яроштормицы – это как удостоиться череды аплодисментов от кого-либо другого.
Но барон улыбался:
— Спасибо, Феофания Болящая. А теперь я бы желал сесть в моё кресло.
Необычно. Фане пришлось подумать над этим.
— Ты уверен, господин? Ты всё ещё очень слаб.
— Да, все мне это говорят, - сказал барон, отмахиваясь. – Я не возьму в толк, отчего они думают, будто я сам этого не знаю. Помоги мне, Феофания Болящая, ибо я должен говорить к тебе.
Это было не очень сложно. Девушка, смогшая вытащить дядю Мелочь из кровати, не испытывала трудностей с бароном, с которым она управлялась как с хрупким фарфором, который он напоминал.
— Я не думаю, что мы с тобой, Феофания Болящая, когда-либо заходили далее простейших и насущнейших бесед во все времена, когда бы ты ни навещала меня, верно? – сказал он, когда она привела его в желаемое положение с тростью в руках, чтоб он мог на неё опираться. Барон не был таким человеком, который любит развалиться в кресле, если может сидеть на краешке.
— Да, господин, думаю, ты прав, - осторожно сказала Фаня.
— Мне приснилось, будто этой ночью у меня были гости, - сказал барон, ухмыляясь ей по-хулигански. – Что ты об этом думаешь, раз уж такое дело, Феофания Болящая?
— В настоящий момент я понятия не имею, господин, - сказала Фаня, раздумывая.
Ну не фиглы же! Только бы не фиглы!
— Это была твоя бабушка, Фаня Болящая. Она была хорошей женщиной, чрезвычайно статной. О да. Я был в известной степени расстроен, когда она вышла замуж за твоего дедушку, но я полагаю, что это было к лучшему. Я скучаю по ней, знаешь.
— Скучаешь, правда?
Старик улыбнулся.
— После кончины моей дорогой жены она была единственной, кто осмеливался спорить со мной. Человек, наделённый властью и ответственностью, тем не менее, нуждается в ком-то, кто говорил бы ему, когда он ведёт себя как придурок. Бабушка Болящая справлялась с этим заданием с похвальным энтузиазмом, должен отдать ей должное. Так ей и следовало поступать, потому что зачастую я и вёл себя как придурок, заслуживавший, метафорически выражаясь, пинка под задницу. Моя надежда, Феофания Болящая, в том, что когда я буду в могиле, ты станешь оказывать ту же услугу моему сыну Роланду, который, как тебе известно, временами склонен преисполняться собственной значимостью. Ему понадобится кто-то, кто, метафорически выражаясь, пнул бы его под задницу - или выражаясь буквально, если он вдруг станет совершенно невыносимейшею надменною соплёю.
Феофания попыталась скрыть улыбку, затем на миг занялась регулировкой вращения шара, который по-дружески парил у её плеча.
— Благодарю тебя за оказанное мне доверие, господин. Я буду стараться изо всех сил.
Барон вежливо кашлянул и сказал:
— Воистину, в какой-то момент я лелеял надежды, что ты и мальчик сможете вступить в соглашение более… личного характера?
— Мы хорошие друзья, - осторожно сказала Фаня. – Мы были хорошими друзьями, и я верю, что мы продолжим быть… хорошими друзьями.
Ей в спешном порядке пришлось остановить опасно задрожавшую боль.
Барон кивнул.
— Отличненько, Феофания Болящая, но, пожалуйста, не позволяй узам дружбы помешать тебе отвесить ему пинка, когда понадобится.
— Это доставит мне некоторое удовольствие, господин, - сказала Фаня.
— Хорошо, юная леди, - сказал барон. – И благодарю, что не выбранила меня за употребление слова ‘задница’ и не попросила пояснить значение слова ‘метафорически’.
— О нет, господин, ведь я знаю, что значит ‘метафорически’, а ‘задница’ - слово повседневного употребления – тут нечего стыдиться.
Барон кивнул.
— Ему характерна взрослая резкость. ‘Зад’ же, между нами говоря, для старых дев и маленьких детей.
Мгновение Фаня вращала слова на кончике языка, прежде, чем сказать:
— Да, господин. Думаю, что в этом вся суть.
— Очень хорошо. Между прочим, Феофания Болящая, я не могу скрыть моего любопытства относительно того факта, что в последнее время ты не делаешь реверанс в моём присутствии. Почему так?
— Теперь я ведьма, господин. Не делаем мы такие вещи.
— Однако я твой барон, молодая леди.
— Да. А я твоя ведьма.
— Однако у меня здесь стража, которая бегом прибежит, если я позову. И я уверен, тебе также известно, что здешний люд порой не жалует ведьм.
— Да, господин. Мне известно это, господин. И я твоя ведьма.
Фаня посмотрела в глаза барону. Они были бледно-голубыми, но сейчас в них вспыхнула озорная хитринка.
Худшее, что сейчас вообще можно сделать, сказала она себе, это показать какую бы то ни было слабость. Он как бабушка Яроштормица: проверяет людей.
Будто читая её мысли в этот самый момент, барон рассмеялся.
— Бываешь ли ты сама собой, Феофания Болящая?
— Уж и не знаю, господин. Как раз в последнее время у меня такое ощущение, будто я принадлежу всем.
— Ха, - сказал Барон. – Ты работаешь на износ и на совесть, как мне доложили.
— Я ведьма.
— Да. Ты уже это говорила – внятно, последовательно, в значительной мере повторяясь.
Он опёрся на трость тощими руками и устремил на неё взгляд поверх них.
— Так это правда? – спросил он. – Что около семи лет назад ты взяла сковородку на длинной ручке и отправилась в некое тридевятое царство тридевятое государство, где спасла моего сына от королевы эльфов – в высшей степени неприятной особы, как мне доложили?
Фаня задумалась, сказать или нет.
— Ты желаешь, чтобы было так?
Барон усмехнулся и показал на неё пальцем.
— Желаю ли я? Ну конечно! Хороший вопрос, Феофания Болящая, сиречь ведьма. Позволь мне подумать… скажем так… я желаю знать правду.
— Ну, про сковороду правда, должна признать, и, чего уж там, Роланда занесло куда-то совсем не туда, так что мне, как говорится, пришлось взять всё в свои руки. Отчасти.
— От какой такой части? – старик улыбался.
— Не сказать, чтоб от безрассудно большой части, - поспешила Фаня.
— Отчего же мне никто ничего тогда не сказал? Умоляю.
— Потому что ты – барон, - просто ответила Фаня, - а парни с мечами спасают девушек. Так гласят сказки. Так развиваются сюжеты сказок. Никому не хотелось думать, что всё пошло наоборот.
— Но ты же не была против? – он не отводил от неё глаз и, казалось, совсем не мигал.
Не было смысла врать.
— Была, - сказала она. – Отчасти.
— От разумно большой части?
— Да, можно и так сказать. Но потом я пошла учиться на ведьму, и это, казалось, уже не имело значения. Такая вот правда, господин. Прости меня, господин, но кто рассказал тебе это?
— Твой отец, - сказал барон. – И я благодарен ему за это. Он пришёл проведать меня вчера, выразить свои соболезнования, видя, как я, насколько тебе известно, умираю. Это, кстати, ещё одна правда. А ты не смей его отчитывать, юная леди, ведьма или кто ты там ещё. Обещаешь?
Фаня знала, что долгосрочная необходимость врать угнетала её отца. Она-то об этом никогда особо не беспокоилась, а вот он – да.
— Да, господин, обещаю.
Барон помолчал, рассматривая её.
— Знаешь, Феофания Болящая, согласно систематического повторения ведьма, ныне у меня такое время, когда глаза поволоклись туманом, однако же рассудок мой каким-то образом зрит далее, нежели ты думаешь. Но, возможно, мне ещё не слишком поздно внести исправления. Под моей кроватью находится сундук, окованный латунью. Возьми и открой его. Вперёд! Сделай это сейчас.
Фаня вытащила сундук, который весил, будто был набит свинцом.
— Внутри ты найдёшь кожаные кошели, - сказал старик у неё за спиной. – Возьми один из них. Он содержит пятнадцать талеров. – Барон прокашлялся. – Благодарю за спасение моего сына.
— Послушай, я не могу принять… - начала было Фаня, но Барон стукнул тростью по полу.
— Заткнись, пожалуйста, и слушай, Феофания Болящая. Когда ты сражалась с королевой эльфов, ты не была ведьмой и, следовательно, традиция, вменяющая ведьмам не принимать деньги, к данной ситуации не применима, - сказал он резко, сверкнув глазами как сапфирами. – Относительно услуг, оказанных тобой лично мне, полагаю, что тебе заплатили едой и чистым подержанным бельём, бывшей в употреблении обувью и дровами. Надеюсь, моя экономка проявила щедрость? Я наказал ей не скупиться.
— Что? О да, да, господин.
И это была в известной степени правда. Ведьмы жили в мире бывшей в употреблении одежды, старого постельного белья (годного на повязки), дышащих на ладан ботинок и, конечно же, обносков, износков, недоносков, носков и переносков. В таком мире возможность собирать трофеи в замке, где работаешь, расценивается как ключ к монетному двору. Что до денег… она всё вертела кожаный кошель в руках. Очень тяжёлый.
— Что со всем этим будешь делать, Феофания Болящая?
— Что? – рассеяно повторила она, всё глядя на кошель. – А, ну, обменяю, раздам нуждающимся… всякое такое.
— Феофания Болящая, ты внезапно стала выражаться неопределённо. Полагаю, тебя поглотила мысль о том, что пятнадцать талеров – не так уж и много за спасение жизни сына барона?
— Нет!
— Расцениваю ли я это как ‘да’?
— Ты расценишь это как ‘нет’, господин! Я твоя ведьма! – она аж задыхалась, так сердито на него смотрела. – И я как раз пытаюсь уравновесить довольно-таки проблемный шар с болью, господин.
— Ах, внучка бабушки Болящей. Смиренно молю тебя о прощении, как изредка должен был молить и её. Однако же, окажи же мне услугу и честь, приняв этот кошель, Феофания Болящая, и определив содержимое его в такое употребление, какое определишь в память обо мне. Я уверен, что здесь больше денег, чем ты когда-либо видела ранее.
— Мне вообще не часто приходится видеть деньги, - возразила она, ошеломлённая этим пассажем.
Барон снова постучал тростью по полу, как бы рукоплеща.
— Я весьма сомневаюсь, что ты когда-либо видела такие деньги, - радостно сказал он. – Понимаешь, хотя в кошеле пятнадцать талеров, однако это не те талеры, к которым ты привыкла – ну, или не были бы теми талерами, к которым ты привыкла, если бы ты вообще была бы привычной к каким бы то ни было талерам. Это старые талеры, выпущенные до того, как начался кавардак с курсом валюты. Современный талер чеканится в основном из жёлтой меди, по моему мнению, и содержит в себе столько же золота, сколько морская вода. Однако, эти деньги – настоящие гроши, если ты извинишь мне мой маленький каламбур.
Фаня извинила его маленький каламбур, потому что не поняла его. Он улыбнулся её озадаченности.
— Короче говоря, Феофания Болящая, если ты отнесёшь эти монеты нужному меняле, он должен выплатить тебе, ой, я бы оценил эту сумму где-то в районе пяти тысяч Анк-Морпоркских талеров. Не знаю, сколько это составило бы в эквиваленте старых ботинок, но весьма вероятно, что купленный на них ботинок был бы размером с этот замок.
И Фаня подумала: я не могу это принять. Кроме всего прочего, кошель вдруг стал необычайно тяжёл. Вместо этого она сказала:
— Слишком много за ведьму.
— Однако не слишком много за сына, - сказал барон. – Не слишком много за наследника, не слишком много за преемственность поколений. Не слишком много за освобождение мира ото лжи.
— Но эти деньги не купят мне вторую пару рук, - сказала Фаня, - не изменят ни секунды из прошлого.
— Тем не менее, я должен настаивать на том, чтобы ты их приняла – если не ради себя, то ради меня. Это снимет бремя с моей души и, поверь мне, сослужит мне в этот раз лестью, не находишь? Я ведь скоро умру, разве нет?
— Да, господин. Полагаю, очень скоро, господин.
Теперь Фаня начала понимать кое-что про барона и не удивилась, когда он рассмеялся.
— Знаешь, большинство людей сказали бы ‘О нет, старина, тебе ещё жить и жить, ты вот-вот встанешь и выйдешь отсюда, в тебе ещё море жизни’!
— Да, господин. Я ведьма, господин.
— И в данном контексте это означает…?
— Что я изо всех сил стараюсь делать так, чтоб мне не приходилось лгать, господин.
Старик поёрзал в кресле и внезапно принял торжественный вид.
— Когда придёт время… - начал было он и замялся.
— Я буду с тобой, господин, если пожелаешь, - сказала Фаня.
На лице барона отобразилось облегчение.
— Ты когда-нибудь видела Смерть?
Она этого ожидала и была готова:
— Обычно только чувствуешь, как он проходит мимо, господин, но я видела его дважды, во… в том, что можно было бы назвать плотью, если бы она у него была. Это скелет с косой, как в книжках – думаю, на самом деле это так как раз потому, что так он выглядит в книжках. Он вежлив, но непреклонен, господин.
— Да уж думаю! – старик помолчал и продолжил: - А он… намекал на то, что будет в следующей жизни?
— Да, господин. Очевидно, там нету горчицы, и у меня сложилось впечатление, что и рассола там не бывает.
— Правда? Беда. Полагаю, наличие баклажанной икры находится вне всякого сомнения?
— Я не углублялась в предмет овощных гарниров, господин. У него была большая коса.
В дверь громко постучали, и г-жа Хвоя громко позвала:
— С вами всё в порядке, господин?
— В полнейшем, дорогая Хвоя, - громко ответил барон, затем, понизив голос: - Полагаю, наша Хвоя не очень тебя любит, дорогая моя.
— Она думает, что я работаю в антисанитарных условиях, - пояснила Фаня.
— Никогда особенно не разбирался во всей этой ерунде.
— Довольно просто. Мне треба сувать руки в огонь при каждой возможности.
— Что? Ты суёшь свои руки в огонь?
Она пожалела, что упомянула об этом, но знала, что теперь старик не получит удовлетворения, пока она ему не покажет. Она вздохнула и прошла к камину, вытащив большую железную кочергу из стойки.
Она призналась себе, что любит иногда показать этот фокус на публику, а барон будет благодарным зрителем. Но следует ли ей это делать? Что ж, фокус с огнём – не такой сложный, да и равновесие боли в порядке, да и не похоже, что барону долго осталось.
Она вытянула ведро с водой из маленького колодца в дальнем углу комнаты. В колодце водились лягушки и, следовательно, водились они и в ведре, но она была добра и кинула их обратно в их колодец. Варить лягушек - удовольствие маленькое. Ведро с водой не является строго необходимым компонентом, но свою роль оно ещё сыграет. Феофания театрально откашлялась.
— Тебе видать, господин? У меня одна кочерга и одно ведро холодной воды. Холодная железная кочерга, холодное ведро воды. А теперь… я держу в левой руке кочергу и сую правую руку в самое сердце пламени, вот так.
Барон разинул рот от удивления, глядя, как пламя полыхает вокруг её руки, и внезапно кончик кочерги в её другой руке раскалился докрасна.
Убедившись, что барон надлежащим образом впечатлён, Феофания замерила кочергой глубину ведра с водой, откуда изверглось облако пара. Потом встала перед бароном, выставив на обозрение обе руки – совершенно невредимые.
— Но я видел, как раздулось пламя! – глаза барона широко распахнулись. – Вот молодец! Молодчина! Какой-то фокус, да?
— Скорее, навык, господин. Я кладу руку в пламя и перенаправляю жар в кочергу. Просто перемещаю жар. Пламя, которое ты видел, было вызвано горением кусочков мёртвой кожи, грязи и всех тех противных невидимых маленьких кусающихся существ, которые бывают на руках не следящих за гигиеной людей… – Она остановилась. – С тобой всё в порядке, господин? – Барон вперил в неё свой взор. – Господин? Господин!
Старик заговорил так, будто читал из невидимой книги:
— Зайчиха бежит в огонь. Огонь, он её принимает, и та не сгорает. Огонь, он любит её, и той хоть бы что. Зайчиха бежит в огонь. Огонь, он любит её, она вольна… Память вернулась ко мне сполна! Как я мог забыть это! Как посмел я забыть? Я рёк себе, что буду помнить это всегда, но время идёт и мир наполняется вещами, которые приходится тоже запоминать, тоже делать, мир забирает и время твоё, и твою память. И ты забываешь вещи, которые были важны - настоящие вещи.
Феофания была потрясена, увидев слёзы, ручьящиеся по его лицу.
— Я всё это помню, - прошептал он, перемежая речь всхлипываниями. – Я помню жар! Я помню зайчиху!
В каковой момент и распахнулась настежь дверь, и г-жа Хвоя шагнула в комнату. Произошедшее далее заняло только миг, но для Феофании растянулось на вечность. Сиделка кинула взгляд на неё, держащую кочергу, затем на старика в слезах, затем на облако пара, затем опять на Феофанию, уже выпустившую кочергу из рук, и затем снова на старика, и потом опять на Феофанию, когда кочерга приземлилась в очаг с таким звяком, эхо от которого облетело мир по кругу. Затем г-жа Хвоя сделала глубокий вдох, как кит, готовящийся нырнуть на дно океана, и возвопила:
— Что ты тут с ним делаешь? Убирайся отседова, наглая потаскуха!
Дар речи вернулся к Феофании быстро, а затем перерос в дар крика.
— Я не наглая и не вовсе ещё не потасканная!
— Да я стражу позову, ты, яга темнющая, полуночная! – заверещала сиделка, направляясь к двери.
— Ещё только одиннадцать тридцать! – закричала ей вслед Феофания и поспешила назад к барону, совершенно не представляя, что делать дальше. Боль изменила своё положение в пространстве. Она это чувствовала. Ум её не был ясен. Всё выходило из равновесия. Она попыталась сосредоточиться, потом, пытаясь улыбаться, повернулась к барону.
— Прости, что расстроила тебя, господин, - начала она, затем осознала, что он улыбается сквозь слёзы и всё лицо его как будто наполнено солнечным светом.
— Расстроила меня? Упаси Боже, я не расстроен.
Он попытался выпрямиться в кресле и указал на пламя дрожащим пальцем.
— На самом деле, я настроен! Я ощущаю, что жив! Я молод, дорогая Феофания Болящая! Я помню этот безупречный день! Разве ты меня не видишь? Там, в долине? Безупречный, бодрящий сентябрьский день. Маленький мальчик в шерстяной куртке со скатышами, вызывающей непереносимый зуд, насколько я помню, да – зуд и желание почесаться, и пахшей ссаками! А мой отец напевал нашу народную ‘Жаворонков трели так певучи’, а я пытался с ним спеться, чего, конечно, сделать мне не удавалось, поскольку голоса во мне было ровно столько же, сколько в кролике, и мы глядели, как жгут жнивьё. Повсюду был дым, и по мере того, как пламя охватывало всё большие и большие участки поля, мыши, крысы, кролики и даже лисы бежали к нам от огня. Фазаны и куропатки снимались с земли как снаряды в последнюю минуту, что для них типично, как вдруг всё стихло, и я увидел эту зайчиху. Ах, большая она была – ты знала, что сельский люд привык думать о зайцах в женском роде? (9) – ну вот, и она там стояла, смотря на меня, вокруг нас оседали ошмётки горящей травы, позади неё полыхало пламя, и она смотрела прямо на меня, и клянусь, когда она поняла, что поймала мой взгляд, то взметнулась в воздух и прыгнула в огонь. Ну, разумеется, я плакал, как не знаю что, потому что она была такой хорошей. А отец мой взял меня на руки и сказал, что поведает мне маленький секрет, и научил меня заячьей песне, чтобы я узнал об этом правду и перестал плакать. И потом, позднее, мы гуляли над пеплом и там не было мёртвой зайчихи.
Старик неловко повернул к ней свою голову и засиял, по-настоящему засиял. Он лучился.
Откуда это исходит? подумала Фаня. Свет слишком жёлтый, чтоб исходить от пламени костра, но занавески-то задёрнуты. Тут всегда слишком сумрачно, но сейчас свет бодрящего сентябрьского денька…
— Я помню, как нарисовал об этом картину разноцветными мелками, когда мы вернулись домой, и мой отец так гордился ею, что обошёл с ней весь замок, чтобы все могли полюбоваться, - старик не останавливался, словно вдохновенный мальчуган. – Детские каракули, разумеется, но он говорил о рисунке как шедевре гения. У родителей так бывает. Я нашёл рисунок в его документах после его смерти, и, кстати говоря, если тебе интересно, ты найдёшь его в кожаной папке в сундуке с деньгами. В конце концов, это семейная реликвия. Я больше никому никогда об этом не рассказывал, - сказал барон. – Люди, дни, воспоминания приходят и уходят, но эта память была тут всегда. Никакими деньгами, которые я могу тебе дать, Феофания Болящая по профессии ведьма, не в состоянии я отплатить тебе за то, что ты вернула мне это чудесное видение. Которое я буду помнить до того самого дня, когда я…
Языки пламени встали ровно и воздух похолодел. Феофания никогда не была уверена наверняка, что хоть раз видела Смерть – что видела по-настоящему; может, каким-то странным образом всё это происходило у неё в голове.
Хотя если он и был где, так это тут.
РАЗВЕ ЭТО НЕ ПРИЛИЧЕСТВОВАЛО МОМЕНТУ? спросил Смерть.
Феофания не отступила. Смысла не было.
— Ты это подстроил? – спросила она.
КАК БЫ Я НЕ ЖЕЛАЛ ПРИПИСАТЬ СЕБЕ ТАКУЮ ЧЕСТЬ, ТУТ ЗАДЕЙСТВОВАНЫ ДРУГИЕ СИЛЫ. ДОБРОЕ УТРО, БОЛЯЩАЯ.
Смерть ушёл, и за ним последовал барон – маленький мальчуган в своей новой шерстяной куртке с катышами, от которой чесалось тельце и попахивало мочой (10), следующий за своим отцом через дымящееся поле.
Тогда Фаня поместила ладонь на лицо мертвеца и с уважением закрыла его глаза, в которых тускнели огни горящего жнива.

________________________________________________

Примечания:

(9) Какого бы пола не был заяц, для настоящего крестьянина все зайцы – зайчихи.

(10) В старые времена изготовители одежды использовали мочу как протраву для красок при изготовлении шерстяных изделий таким образом, что цвета закреплялись и ткань не линяла; в результате от них может отдавать годами. Даже госпожа Тик не придумала бы лучшего объяснения, сохранив при этом спокойствие, хотя она, вероятно, употребила бы термин ‘высвобожденные телесные соки’.
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 3:56 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Глава 5

    Глава 5

    Праматерь языков


Покой должен был ознаменовать сей миг; ознаменовал же его металл. Сюда шёл кто-то из стражи замка. Их доспехи производили больше шума, чем обычно производят доспехи, потому что никому из них они не были впору. Здесь вот уже сотни лет не было сражений, однако стражники по-прежнему носили доспехи, потому что их редко приходится латать и при этом трудно износить.
Дверь распахнулась настежь – толкнул её старшина Холмогор. На лице его было сложное выражение. Это было выражение человека, которому только что сказали, что злая ведьма, которую он знает сызмала, убила его хозяина, а хозяйского сына нет, а ведьма всё ещё в покоях, и сиделка, которая не слишком ему нравится, тыкает его в зад и орёт:
— Чего ждёшь, мужлан? Выполняй свой долг!
И это действовало ему на нервы.
Он застенчиво посмотрел на Феофанию:
— Доброе утро, Феофания, всё в порядке?
Потом уставился на барона в кресле.
— Стало быть, он мёртв?
Феофания ответила:
— Да, Холмогор, он мёртв. Он умер всего пару минут назад, и у меня есть основания полагать, что он был счастлив.
— Что ж, думаю, тогда это хорошо, - сказал старшина, а затем его лицо исказилось от слёз, отчего последующие слова он то проглатывал, то ныл: - Знаешь, он был к нам по-настоящему добр, когда заболела моя бабушка; он посылал ей горячую пищу каждый день, прямо до самого конца.
В утешение она взяла его руку, что было с готовностью принято, и посмотрела ему через плечо. Остальные стражники тоже плакали, и плакали ещё сильнее оттого, что знали, что они здоровые сильные мужики, ну или на это они надеялись, и плакать им не положено. Но барон всегда был здесь, его присутствие было частью их жизни, как восход солнца. Ну, так и быть, пожалуй, он мог намылить шею, если кто-то заснёт на дежурстве или у кого-то затупится меч (хотя ни одному из стражников на их памяти не привелось использовать его в иных целях, кроме как для поддевания крышек консерв с вареньем), но в конечном счёте он был бароном, а они были его людьми, и теперь его не стало.
— Про кочергу-то её спроси! – провизжала сиделка за Холмогором. – Давай, спроси её про деньги!
Сиделке было не видно лицо Холмогора. А Феофании видно. Похоже, тот снова получил тычок в зад, так что внезапно ожил:
— Извини, Фаня… то есть, Феофания, но вот эта женщина утверждает, что, по её мнению, ты совершила убийство и ограбление. – Выражение его лица прибавило к этим словам, что владелец данного лица прямо сейчас не думает так же и не хочет неприятностей ни с кем, особенно с Феофанией.
Феофания наградила его едва заметной улыбкой. Всегда помни, что ты ведьма, напомнила она себе. Не начинай кричать о своей невиновности. Ты знаешь, что невиновна. Тебе не надо ни о чём кричать.
— Барон был так добр, что дал мне денег за… уход за ним, - сказала она, - и я полагаю, что мисс Хвоя непреднамеренно услышала, как он это делает, и у неё сложилось неправильное впечатление.
— Много денег-то! – стала настаивать побагровевшая г-жа Хвоя. – Большой сундук под кроватью барона был открыт.
— Всё так, - согласилась Феофания, - значит, получается, что мисс Хвоя случайно слышала наш разговор в течение довольно длительного времени.
Один из стражей подавился смешком, что разозлило г-жу Хвою ещё больше, если такое было возможно. Она расчистила себе путь вперёд.
— Отрицаешь ли ты, что стояла там с кочергой и рукой в огне? – вопросила она с такой багровой физиономией, что казалось – вот-вот лопнет.
— Пожалуйста, я бы хотела кое-что сказать, - сказала Феофания. – Это довольно важно.
Теперь она ощутила нетерпеливую боль, которая боролась за своё освобождение. Её ладони стали влажными и похолодели.
— Ты занималась чёрной магией, признавайся!
Феофания глубоко вдохнула.
— Я не знаю, что это такое, - сказала она, - но знаю, что держу над самым своим плечом последнюю боль, которую когда-либо испытывал барон, и должна поскорее от неё избавиться, а я не могу избавиться от неё здесь, в помещении, где находятся все эти люди. Пожалуйста? Мне требуется открытое пространство прямо сейчас!
Она оттолкнула г-жу Хвою с дороги, а стража сама проворно расступилась перед ней, к крайнему неудовольствию сиделки.
— Не отпускайте её! Она улетит! Они это умеют!
Феофания знала схему крепости очень хорошо; все знают. Ступенями ниже – внутренний двор, туда она и рванула, ощущая, как возбуждается и разворачивается боль. Нужно было думать о боли как о загнанном звере, но это работало только до тех пор… как раз до сих самых пор.
За ней вырос старшина, и она вцепилась в его руку.
— Не спрашивай, зачем, - выдавила она из себя сквозь стиснутые зубы, - просто подбрось шлем в воздух!
Он был неплохим исполнителем приказов и закрутил шлем в воздух как тарелку. Феофания швырнула боль вслед за ней, почувствовав её ужасающую шелковистость, стоило той обрести свободу. Шлем остановился на полпути, словно ударился о невидимую стену, и рухнул на булыжник в облаке пара, смятый почти наполовину.
Старшина поднял его и тут же уронил снова:
— Горячая мразь!!
Он уставился на Феофанию, которая опиралась на стену и пыталась отдышаться.
— И ты забирала боль так каждый день?
Она открыла глаза.
— Да, но обычно у меня было полно времени, чтоб найти, куда её сбросить. Вода и камень не очень подходят, но металл вполне надёжен. Не спрашивай, почему. Если я начну думать о том, как это работает, то оно перестанет работать.
— А ещё я слышал, что ты умеешь вытворять всякие фокусы с огнём? – с восхищением спросил старшина Брайан.
— С огнём легко работать, если разум твой чист, но боль… боль сопротивляется. Боль живая. Боль – враг.
Старшина снова робко попытался вернуть себе шлем, надеясь, что тот подостыл.
— Придётся мне потрудиться выправить на нём вмятину прежде, чем хозяин заметит, - начал он. – Знаешь же, как для него принципиально, чтоб все ходили как с иголочки… Ой, - он уставился на землю.
— Да, - как можно мягче сказала Феофания. – Так сразу и не привыкнешь.
Без дальнейших слов всучила ему носовой платок, в который он благополучно и просморкался.
— Ты же умеешь забирать боль, - начал он, - так значит, умеешь и…?
Жестом руки Феофания остановила его:
— Не продолжай. Знаю, что хочешь спросить, и ответ – нет. Если б ты отрубил себе руку, я, может быть, смогла бы заставить тебя забыть об этом до тех пор, пока ты не стал бы ужинать, но такие вещи как утрата, горе и печаль..? Такого я не умею. Я не посмела бы сунуть в них свой нос. Есть такая вещь как ‘успокоители’, и мне известно только одно живое существо на свете, которое умеет их изготовлять, и я даже не собираюсь просить её научить меня их делать. Слишком глубоко.
— Фань… - Холмогор помялся и оглянулся, словно ожидал, что сиделка появится и снова пихнёт его в спину.
Феофания ждала. Прошу, не спрашивай, подумала она. Ты знал меня всю свою жизнь. Ты же не можешь подумать…
Холмогор умоляюще посмотрел на неё.
— Ты того… взяла что-нибудь? – Голос его стушевался.
— Нет, конечно, нет, - сказала Феофания. – Что у тебя там за тараканы в голове? Как ты мог такое подумать?
— Не знаю, - покраснел Холмогор.
— Ну тогда ладно.
— Думаю, мне надо позаботиться, чтобы молодой господин был поставлен в известность, - сказал Холмогор, в очередной раз основательно высморкавшись, - но мне только известно, что он отбыл в большой город со свое… - он снова стушевался.
— Со своей невестой, - беспощадно озвучила Феофания. – Вообще-то, можешь говорить вслух.
Холмогор кашлял.
— Ну, понимаешь, мы думали… ну, мы тут думали, что ты да он были, ну, понимаешь…
— Всегда были друзьями, - сказала Феофания, - вот и все дела.
Ей стало жалко Холмогора, хотя он слишком часто открывал рот прежде, чем подключить его к голове, так что она погладила его по плечу:
– Слу, а почему б не слетать вниз в большой город и не найти его?
Он чуть не растаял от облегчения.
— А ты это сделаешь?
— Конечно. Вижу, у вас тут дел невпроворот, а я как раз у вас груз с плеч сниму.
Надо признать, я переложу при этом этот груз на свои плечи, подумала она, спешно удаляясь от крепости. Новости разлетелись. Народ стоял тут и там, плача или просто находясь в замешательстве.
Повариха подбежала к ней как раз, когда она улетала:
— А мне-то что делать? У меня в печи томится ужин бедолаги!
— Ну так вынь его оттудова да подай тому, кто нуждается в справном ужине, - живо ответила Феофания.
Было важно, чтоб тон её голоса оставался спокойным и деловым. Замковый люд сейчас потрясён. Она тоже была бы потрясена, кабы время б было, но сейчас было важно вернуть людей в настоящее время и место.
— Слушайте все, - её голос разлетелся по залу. – Да, ваш барон мёртв, но у вас всё ещё есть барон. Он скоро будет здесь со своей… дамой сердца, и мы должны постараться, чтоб к его приезду тут не было ни пятнышка! Каждый из вас знает свою работу! Ну и принимайтесь за неё! Храните о нём светлую память и вычистите это место ради него.
Сработало. Это всегда работает. Голос, звучащий так, будто его обладательница знает, что делает, производит стимулирующий эффект, особенно если его обладательница носит чёрную остроконечную шляпу. Сразу закипела работа.
— Полагаю, ты думаешь, что тебе сошло это с рук? – сказал голос позади неё.
Феофания обождала, прежде чем обернуться, а когда обернулась, то улыбалась.
— Почему, ты ещё здесь, мисс Хвоя? Может, треба отдраить полы кое-где?
Сиделка была воплощённая ярость:
— Я не драю полы, зазнавшаяся ты мелкая…
— Всё верно, ведь ты вообще ничего не делаешь, Хвоя. Это я заметила! А вот госпожа Роса, работавшая тут до тебя, а вот она умела драить полы так, что в них было видать своё лицо, хотя в твоём случае, мисс Хвоя, я догадываюсь, почему тебе это не понравилось бы. Госпожа Гнедая, ещё до неё, драила полы аж песком, белым песком! Гонялась за грязью как борзая за лисицей!
Сиделка открыла рот, но Феофания не дала ей вставить и слова.
— Повариха сказала, что ты дюже религиозная женщина – всегда на коленях, и меня-то это устраивает, совершенно устраивает, но не приходило ли тебе в голову хоть раз взять туда с собой швабру и ведро? Людям не до молельщиков треба, мисс Хвоя, а чтоб работа спорилась, мисс Хвоя. Ты у меня во где, мисс Хвоя, особенно твой опрятный белый костюм. Роланд, может, и был очень впечатлён твоим распрекрасным белым костюмом, но не я, мисс Хвоя, потому что ты никогда не делаешь ничего, от чего он мог бы запачкаться.
Сиделка подняла руку.
— Я и пощёчину тебе могу влепить!
— Нет, - твёрдо сказала Феофания. – Не можешь.
Рука осталась, где была.
— Меня в жизни так не оскорбляли! – завизжала взвинченная сиделка.
— Да полно ли? Вот удивление. – Она развернулась на пятках, оставив сиделку позади, и направилась к молодому стражнику, только вошедшему в зал. – Я тебя уже видела. Не думаю, что знаю, кто ты. Как тебя зовут, будь добр?
Стажёр отдал то, что, как он думал, было честью:
— Волхове́ц, пани.
— Барона отнесли в склеп, Волховец?
— Так точно, пани, и я отнёс вниз фонари, одежду, ведро тёплой воды, пани.
Он осклабился, когда увидел выражение её лица.
— Моя бабка готовила покойников к погребению, когда я был маленьким, пани. Могу помочь, коли хочишь.
— А бабка дозволяла тебе помогать?
— Никак нет, пани, - ответил парень. – Говорила, мужескому полу не годно заниматься такими вещами, покуда у них нет диплома по медини́лле.
Феофания на секунду удивилась:
— Мединилла? Растение?
— Ну знаешь, пани. Мединилла: пилюли, зелья, отпиливание ног и прочее.
Забрезжило понимание.
— А, ты имеешь в виду – по медицине. Должна надеяться, что нет. Тут речь не о том, чтоб вылечить беднягу. Сама управлюсь, но всё равно спасибо за предложение. Это женская работа.
А вот почему именно это женская работа, я не знаю, сказала она про себя, когда спустилась в склеп и закатала рукава. Молодой страж даже догадался принести вниз блюдце с почвой и блюдце соли (11). Молодец бабуля, подумала она. Наконец хоть кто-то научил юное поколение чему-то полезному!
Плакала, пока приводила старика в ‘приличный вид’, по выражению бабы Яроштормицы. Всегда плакала. Было нужно. Но не там, где могут увидеть, раз ты ведьма. Люди не такого ожидают. Их бы это обеспокоило.
Она отошла назад. Что ж, старый выглядит лучше, чем вчера, должна была признаться она. В качестве финального штриха, вынула два гроша из кармана и бережно положила ему на веки.
То были старые обычаи, которым её научила тётушка Ох, но сейчас появился и новый, известный лишь ей. Одной рукой она оперлась на край мраморной плиты, в другой держа ведро воды. Стояла там неподвижно, пока вода в ведре не забурлила, а плита не покрылась инеем. Вынесла ведро наружу и опрокинула в дренажный сток.
Замок кипел, когда она закончила, и она ушла, оставив замковый люд делать своё дело. Ступив за ворота замка, она в нерешительности остановилась подумать. Зачастую люди не останавливаются подумать. Они думают по ходу. А иногда не помешало бы. Просто приостановить движение, на случай, если вы двигаетесь в неправильном направлении.
Роланд – единственный сын барона и, насколько Феофания знает, его единственный родственник, или, по крайней мере, единственный родственник, которому дозволено приближаться к замку; после ужасной и дорогой судебной тяжбы Роланду удалось изгнать кошмарных тётушек, бароновых сестёр, которых, честно говоря, даже старый барон считал такой противной парой старых хорей, которую каждый человек отыщет у своей жизни в штанах.
Но был и кое-кто другой, кто был в курсе, при этом никоим из мыслимых способов не приходясь барону роднёй, однако, так сказать, способный разведать по делу кое-что важное чем быстрее, тем лучше. Феофания направилась к кургану фиглов проведать крыницу.
Янтарка сидела снаружи, вышивая под солнышком.
— Привет, Феофания, - радостно сказала она. – Пойду скажу тёте Крынице что ты пришла.
И нырнула в нору легко как змея, как раньше могла и Фаня.
Почему Янтарка сюда вернулась? хотела знать Фаня. Она же забрала её на хутор Болящих для безопасности.
Зачем девушка взобралась на вершину Мела к кургану? Как она вообще вспомнила дорогу сюда?
— Прелюбопытнейшее дитё, - раздался голос, и Жаба (12) высунул голову из-под лопуха. – Должен сказать, выглядишь ты так, будто вся в треволнениях.
— Старый барон мёртв, - сказала Фаня.
— Чего и следовало ожидать. Да здравствует барон, - сказал Жаба.
— Не будет он здравствовать. Он мёртв.
— Нет, - квакнул Жаба. – Так полагается говорить. Когда умирает король, необходимо немедленно провозвестить нового короля. Это важно. Любопытно, каким будет следующий? Роб в Гроб сказал, что он нюня, тютель, не годящийся даже ботинки твои лизать. И относится к тебе с пренебрежением.
Каковыми бы ни были обстоятельства прошлого, Фаня не собиралась пропускать это мимо ушей.
— Не треба мне, чтобы кто-то мне что-то лизал, премного благодарствую. В любом случае, - добавила она, - он же не ихний барон. Фиглы гордятся тем, что у них нет повелителя.
— Ты права в своём допущении, - веско рёк Жаба, - но тебе должно помнить, что они также гордятся и тем, что способны выпить столько, сколько возможно, по малейшему из возможных поводов, что ставит под вопрос их умение держать себя в руках, и что барон вполне определённо полагает, что фактически он владелец всей собственности поблизости. Претензия, подкрепляемая законом. Однако я, к сожалению, законом более не подкрепляем. Но вот эта девушка – нечто странное. Не заметила ли ты?
Не заметила ли я? быстро подумала Фаня. Что я должна была заметить? Янтарка – просто дитя (13); она имела возможность понаблюдать за ней в действии – не настолько тиха, чтоб были причины беспокоиться, не настолько шумна, чтобы кому-то надоедать. Ну и всё. Но подумав, она вспомнила цыплят. А вот это уже странно.
— Она умеет говорить по-фигловски! – сказал Жаба. – И я не про все эти словечки вроде блеха́ться; это лишь говор. Я о том глубокомысленном устаревшем языке, на котором разговаривает крыница – языке, на котором они говорили там, откуда они пришли, откуда бы они не пришли, до того, как они пришли оттуда. Прошу прощения, уверен, что подготовившись, я составил бы лучшее предложение. – Он помолчал. – Сам я по-фигловски не понимаю ни слова, но девушка, похоже, его уже усвоила. И ещё кое-что – клянусь, она пыталась говорить со мной на жабьем. Я и сам на нём не очень, но кое-какое понимание пришло с переменой… внешнего вида, так сказать.
— Хочешь сказать, она понимает редкие слова?
— Точно сказать не могу. Думаю, она понимает их значение.
— Ты уверен? Я всегда думала, что она простовата.
— Простовата? – переспросил Жаба, который, кажется, упивался сам собой. – Что ж, как юрист, могу сказать, что то, что выглядит очень простым, на деле может оказаться невообразимо сложным, особенно когда я получаю почасовую оплату. Солнце простое. Меч простой. Буря простая. За каждым простым тянется большой хвост сложного.
Янтарка высунула голову из норы.
— Тётя Крыница говорит встретиться с ней в меловом карьере, - возбуждённо сказала она.
Из мелового карьера слабо доносились приветственные восклицания, когда Фаня осмотрительно пропихнула себя через тщательную маскировку.
Ей нравился карьер. Казалось невозможным быть по-настоящему несчастливым здесь, среди баюкающих её влажных белых стен и света синего дня, пробивающегося сквозь шиповник. Иногда, когда она была значительно моложе, ей доводилось видеть древних рыб, заплывавших и выплывавших из мелового карьера – древних рыб из тех времён, когда Мел был сокрыт волнами. Вода давно ушла, но души призрачных рыб этого не заметили. Они были укрыты бронёй словно рыцари, они были древними как мел. Но с тех пор она их не видела. Быть может, зрение меняется с возрастом, подумала она.
Сильно запахло чесноком. Дно карьера заполонили улитки. Фиглы аккуратно ступали промеж них, рисуя номера на их раковинах. Янтарка сидела рядом с крыницей, обхватив руками колени. Сверху всё это, как ни крути, походило на испытание овчарок, разве меньше лая и куда больше липучести.
Крыница заметила Фаню и поднесла пальчик к губам, затем коротко кивнув увлечённой происходящим Янтарке. Гвиневра похлопала по месту с другой стороны от себя:
— Мы здеся, вестимо, поглядаем, как хлопцы клеймят скот.
В её голосе было что-то странное. Таким голосом взрослые говорят ребёнку ‘Нам же тут очень весело’, на случай, если ребёнок сам до сих пор не пришёл к такому заключению. Но Янтарка, похоже, и впрямь радовалась. Фане показалось, что Янтарка вообще была счастлива среди фиглов. У неё сложилось такое впечатление, что крыница хочет поддержать незатейливую беседу, так что просто спросила:
— А зачем их клеймить? Кто попытается их украсть?
— Другие фиглы, конечно. Мой Роб считает, что коли оставити их без догляду, как тотчас же, вестимо, выстроится очередь их украсть.
Фаня была сбита с толку:
— А зачем оставлять их без догляду?
— Поелику мои хлопцы, вестимо, пойдут красть свой скот. Сие старый фигловский обычай, коий значит, что все ринутся дратись, угоняти скот, воровати и, конечно, любимое занятие всех времен, нажиратись. – Крыница подмигнула Фане. – Что ж, от сего хлопцы становятся счастливы, перестают гневатись и, вестимое дело, под ногами путатись.
Она снова подмигнула Фане, похлопала Янтарку по ноге и что-то сказала ей на языке, звучавшем, как древний-предревний фигловский. Янтарка ответила на том же языке. Крыница многозначительно кивнула на Фаню и указала на другой конец карьера.
— Что ты ей только что сказала? – спросила Фаня, оглядываясь на девушку, по-прежнему наблюдавшую за фиглами с тем же улыбчивым интересом.
— Я молвила ей, что ты да я повинны погутарить як взрослые, - сказала крыница, - а она просто молвила, что хлопцы вельми потешны, и мне не ведомо как, но она усвоила Праматерь Языков. Феофания, я-то употребляю его только с дочью да скульдом (14), вестимое дело, а сей ночью я как раз гутарила со скульдом на кургану, егда она к нам пришед! И она усвоила язык, только послухамши! Сие не должно случатись! Сие суть редкий дар – ошибки нема. Должно быти, она ведае значения у себе в голове, и сие магия, дивонька – всамделишная, взаправдашняя.
— Как такое могло произойти?
— Кто ведает? Сие дар. И коли до моего совету ты прислухаесси, то направишь эту дивчину до обучения.
— Не чересчур ли она взрослая для таких дел?
— Приставь её до ремесла али сыщи русло для ейна дара. Поверь мне, дивонька моя, не хочу, дабы ты думала, что побивать дивчину – доброе дело, одначе кто ведает, какие пути нам уготованы? А так она под конец оказалася здесь, у мене. У ей дар разумения. Выявился бы он инакше? Тебе добре вестимо, что смысл жизни – сыскати свой дар. Сыскати свой дар есть счастие. Николи не сыскати – беда. Ты молвила, она простовата: сыщи ей наставника, кой може подъять из ей сложное. Дивчина выучила сложный язык на слух. Свет дюже охоч до могучих на то.
Звучало логично. Всё, что говорит крыница, звучит логично.
Гвиневра помолчала и сказала:
— Дюже жаль, что барон помер.
— Прости, - сказала Фаня. – Как раз собиралась сказать.
Крыница ей улыбнулась:
— Думаешь, крынице треба, чтоб ей кто-то сообщал такие вести, дивонька моя? Он был достойный людына, и ты лепо к ему относилась.
— Мне треба отправиться искать нового барона. И ребят, чтоб помогли его найти. Там тысячи человек в городе, а хлопцам очень хорошо удаётся находить (15).
Она глянула в небо. Фаня никогда раньше не пролетала весь путь до большого города и не очень-то мечтала летать там в темноте.
— Мне следует отправиться с первыми проблесками зари. Но прежде всего, Гви, думаю, мне лучше забрать Янтарку домой. Тебе бы хотелось этого, разве нет, Янтарка… - без надежды спросила она…
Три четверти часа спустя Фаня летела на своей палке обратно вниз к деревне, до сих пор ощущая звон от криков в своей голове. Янтарка не пошла домой. Она в избытке продемонстрировала своё крайнее нежелание покидать курган, упершись руками и ногами в нору, стоя там и визжа на самых высоких нотах всякий раз, как Фаня слегка тянула её за собой; когда же она отпустила её, девушка вернулась и уселась рядом с крыницей. И всё тут. Пытаешься строить планы за людей, а люди строят другие планы.
Как ни посмотри, у Янтарки были родители; вообще ужасные люди, можно сказать, а можно и добавить, что это ещё мягко сказано. По крайней мере, им следовало знать, что она в безопасности… И в любом случае, какой вообще вред мог причиниться Янтарке под опекой крыницы?
Тётя Мелочь захлопнула дверь, увидев, что на крыльце Феофания, затем почти сразу же снова открыла её, заливаясь слезами. Внутри воняло – не только затхлым пивом и плохой готовкой, но также беспомощностью и замешательством. Ещё дело наверняка было в коте – самом паршивом из всех, которых Феофании когда-либо доводилось видеть. Мелочиха была напугана до потери рассудка, которого и так кот наплакал, и рухнула ей в колени, обращая к ней бессвязные мольбы. Феофания приготовила ей чашку чая, что было задачкой не для брезгливых, учитывая, что имевшаяся в распоряжении глиняная посуда в доме была навалена кучей в каменной раковине, к тому же заполненной илистой водой, которая периодически пузырилась. Феофания несколько минут потратила, остервенело драя посуду, прежде чем у неё в руке появилась чашка, из которой она решилась бы пить, и даже после этого в чайнике продолжало что-то греметь.
Мелочиха села на единственный стул, у которого были целы все четыре ножки, и начала лепетать о том, какой её муж, оказывается, хороший человек, когда ему подают во время ужин и Янтарка нормально себя ведёт. Фаня выросла на этих отчаянных разговорах, когда пускалась в ‘обход по домам’ в горах. Они были порождены страхом – страхом того, что может случиться с говорящими, когда они снова останутся без неё. У бабы Яроштормицы на такой случай припасён особый метод, суть которого сводится к тому, чтобы абсолютно всем и каждому внушить страх перед бабой Яроштормицей, в то же время у бабы Яроштормицы за плечами многолетний стаж ярого шторма.
Осторожные, ненапористые расспросы помогли установить, что дядя Мелочь спит наверху, и Феофания просто сказала Мелочихе, что за Янтаркой присмотрит очень добрая женщина, пока та не поправится. Мелочиха снова начала плакать. Убожество интерьера действовало и на Феофанины нервы, и она постаралась воздержаться от жестокого образа мыслей; но вот насколько сложно выплеснуть ведро холодной воды на каменный пол и отогнать воду метлой за дверь? Сложно, что ли, сготовить мыло? Можно приготовить вполне годное мыло из древесного пепла и животного жира. И, как однажды сказала её мать, ‘никто не беден настолько, чтоб не помыть в дому’, хотя её отец, просто чтоб подразнить мать, подчас переиначивал эту поговорку в ‘никто не беден настолько, чтоб не помыть вдову’. Но с чего можно было бы начать в этом дому? И что бы там ни было в чайнике, оно всё ещё грохало, предположительно пытаясь выбраться наружу. Большинство баб в деревне воспитали жёсткими. Приходится быть жёсткой, чтоб поднять семью на заработок крестьянского работника. У местных есть поговорка, своего рода рецепт, как вести себя с проблемным мужем. Она гласит: ‘пирог из языка, холодный сарай да медная палка’. Значит, что вместо ужина проблемному мужу преподносится ворчанье, спать его выпихивают в сарай, а если он поднимает на жену руку, то можно задать ему знатную порку длинной палкой, которая держится в каждом доме для помешивания белья в корыте. Обычно мужья усваивают, в чём их ошибка, прежде, чем начинает играть грубая музыка.
— Не хотела бы ты провести непродолжительный отпуск вдали от дяди Мелочи? – предложила Фаня.
Баба, бледная как смерть и тощая как метла, пришла в ужас.
— Ах нет! – захлебнулась она. – Он же не знает, что без меня делать!
А потом… всё пошло не так, или, скорее, ещё больше не так, чем уже было. И всё это было так невинно, потому что женщина была так подавлена.
— Ну хоть кухоньку твою могу за тебе почистить, - осторожно сказала Фаня.
И ладно бы она просто взяла метлу и приступила к работе, но нет же, она должна была посмотреть на серый, весь в паутине потолок и сказать:
— Ну всё, я знаю, что вы там, вы всегда за мной ходите, так что не сидите без дела и как следует почистите эту кухню!
Несколько мгновений ничего не происходило, а затем она услышала, поскольку прислушивалась, приглушённую беседу с притолоки.
— Не слыхав, что ли? Она ведает, что мы туто! Як же ж она завсегда вызнаёт?
Голос немножко другого фигла ответил:
— Сие оттого, что мы завсегда следовам за ей, дурень ты малый!
— Ах, се так, се ведаю сполна, одначе я что хочу молвить, али не обещалися мы честным словом не следовати за ей боле?
— Так, то была урочиста клятва.
— Верно, так вот я не можу мальца не разочароватись, что большая малая яга не обращае внимания до наших урочистых клятв. Се мальца болезно до чувств.
— Одначе мы нарушили урочисту клятву; сие столь по-фигловски, если честно.
Третий голос скомандовал:
— Глядите бодрячком, мрази, время потопать ножками!
Смерч ударил по неряшливой кухне (16). Пенная вода закрутилась водоворотом вокруг Феофаниных ног, что и впрямь порождалось топотом ног. Надо сказать, что никто не создаст беспорядок быстрее группы фиглов, но странным образом никто и не приберёт его быстрее, даже не прибегая к помощи синешеек и других разнообразных лесных зверушек.
Раковина мигом опустела и зараз наполнилась мыльной пеной. Деревянные тарелки и оловянные кружки с гулом носились через всю кухню, когда в очаге вновь вспыхнул огонь. Трах-тибидох! – и ящик у камина наполнился дровишками. После чего процесс ускорился, и в стене прямо за Фаниным ухом зазвенела вилка. Пар шёл коромыслом, поднимаясь как туман, из которого раздавался странный шум; всё затопил солнечный свет через внезапно чистое окно, наполняя комнату радугами; мимо выстрелила метла, толкая перед собой остатки воды; чайник кипел; на столе появилась ваза с цветами – некоторые из которых, признаться, расположились вверх тормашками – и внезапно комната посвежела, очистилась и перестала пахнуть гнилой картошкой.
Фаня посмотрела на потолок. Кот вцепился в него всеми четырьмя лапами. Перевёл на неё ни много, ни мало самый настоящий взгляд. Даже ведьму может переглядеть кот, у которого всё это во где, и который сам по-прежнему во где. Фаня наконец определила местонахождение тёти Мелочь – та сидела под столом, обхватив голову руками. Вняв наконец уговорам вылезти и сесть на опрятный чистый стул перед чашкой чая из замечательно чистой кружки, она очень охотно согласилась, что так намного лучше, хотя позже Фаня не могла отделаться от ощущения, что Мелочиха, пожалуй, со всем совершенно согласилась бы, только бы Фаня ушла.
Не успех, но хотя бы кухня стала в разы чище, и Мелочиха наверняка почувствует благодарность, когда у неё будет время обдумать произошедшее. Ворчание и удар, которые услышала Фаня, уходя через неполотый огород, наверное, принадлежали коту, расставшемуся с полотком.
На полпути к дому, неся помело через плечо, она подумала вслух:
— Это, пожалуй, было глуповато.
— Не мучайси, - сказал голос. – Было бы время, мы б и каравай спекли.
Фаня посмотрела вниз, где шествовал Роб в Гроб вместе с полудюжиной других, под различными именами известных как НакМакФиглы, малые фримены и, иногда, Подзащитные, Подсудимые, народец, востребованный полицией для помощи в расследованиях, а иногда ‘этот, второй слева, клянусь, это был он’.
— Вы меня по-прежнему преследуете! – пожаловалась она. – Всегда обещаете не ходить за мной и всё равно ходите!
— Ох, одначе ты, вестимо, не берёшь в расчёт даденых нами зароков. Ты – яга холмов, и мы повинны завсегда быти готовы тебе защитить и вспомочь, нехай ты молвишь супротив, - твёрдо ответил Роб.
Среди остальных фиглов резко последовало синхронное кивание головами, спровоцировавшее выпадение обломков карандашей, крысиных зубов, вчерашнего ужина, интересных камней с дырками, жуков, многообещающих соплей, припрятанных для последующего изучения на досуге, и улиток.
— Слушайте, - сказала Фаня, - нельзя просто ходить и помогать людям вне зависимости от того, хотят они от вас того или нет!
Роб поскрёб в голове, положил обратно выпавшую улитку и ответил:
— Отчего ж нет, Феофания? Ты ж так и делаешь.
— Не делаю! – громко ответила она, но стрела угодила ей в сердце.
Я ведь не была добра к тёте Мелочь, подумала она. Да, правда, что мозгов её хватает только на мышиную жизнь, но даже будучи непотребным, вонючий дом был домом Мелочей, а Фаня ворвалась туда с кучей, чего уж там греха таить, НакМакФиглов и устроила там кавардак, даже если теперь кавардак там стал меньше, чем до этого. Я повела себя бестактно и самодовольно, раскомандовавшись в чужой хате. Моя мать и то управилась бы лучше. Если уж на то пошло, любая деревенская баба управилась бы лучше, но я ведьма и всё напортила, напутала, напортачила и напугала её до потери рассудка. Я, худышка в остроконечной шляпе.
А другая мысль, которую она подумала, состояла в том, что если она в скорейшем времени не приляжет, то попросту упадёт. Крыница была права; она не могла припомнить, когда в последний раз спала в нормальной постели, каковая как раз ожидала её дома. И ей всё ещё надо донести до сведения своих родителей, внезапно и виновато подумала она, что Янтарка Мелочь вернулась к фиглам…
Вечно какие-то дела, подумала она, а потом ещё дела поверх этих, и конца и края им не видать. Не мудрено, что у ведьм есть помело. Ноги бы не управились.
    * * *

Её мать занималась Феофаниным братом Афонькой, у которого был синяк.
— Дрался с бо́льшими робятами, - пожаловалась мать. – Синяк вон мы заполучили, да, Афонь?
— Да, но я-таки пнул Глодю Попадалу в пах.
Фаня попыталась подавить зевоту.
— А пошто дрался-то, Фонь? Думала, ты поумнее.
— Они сказали, что ты ведьма, Фань, - ответил Афоня.
И Фанина мать обернулась со странным выражением на лице.
— Ну да, я ведьма, - сказала Фаня. – Это моё ремесло.
— Конеш, но сомневаюсь, что ты делала такие вещи, как они говорят, - сказал брат.
Фаня встретилась глазами с матерью:
— А это были плохие вещи?
— Ха! То ищо мягонько сказано, - кровь вперемешку с соплями залили его рубашку.
— Афонька, иди-ка наверх в свою комнату, - скомандовала матушка Болящая – и, пожалуй, подумала Фаня, даже бабушка Болящая не умела командовать так, чтоб команде так быстро повиновались.
И чтоб там так доходчиво звучала скрытая угроза судного дня на случай, если команде откажутся повиноваться.
Когда ботинки строптивого мальчишки исчезли с лестничного пролёта, Фанина мать повернулась к своей младшей дочери, скрестила руки и сказала:
— Уже не впервой он в такой драке.
— Всё как по книжке с картинками, - сказала Фаня. – Пытаюсь научить народ тому, что ведьмы – не сумасшедшие старухи, то и дело наводящие на людей чары.
— Когда твой отец воротится, я отправлю его перекинуться словцом с папой Глоди, - сказала мать. – Глодя на пол аршина выше Афони, одначе твой папа… на аршин выше Глодиного папы. Не будет драки. Знаешь же своего папу. Твой отец спокойный мужик. Ни разу не видела, чтоб он ударил мужика больше чем, скажем, дважды – не приходилось. Ему удаётся успокаивать людей. Те либо успокаиваются, либо кой-чего другое. Но что-то тут не то, Фань. Мы все оченно гордимся тобой, знаешь, то, чем ты занимаешься и всё такое, но народ как-то обо всём этом прознал. Городят какую-то нелепицу. И у нас проблемы с продажей сыров. А всяк знает, что по части сыров тебе нет равных. Теперича ещё и Янтарка Мелочь. Думаешь, правильно, что она там носится как угорелая с… этими?
— Надеюсь на то, ма. Одначе у дивчины и у самой дюже сильный разум и, ма, если задуматься, всё, что я могу поделать – это лучшее, что я могу поделать.
Ближе к ночи, погружаясь в дремоту в своей старинной кровати, Феофания слышала очень тихую беседу родителей комнатой ниже. И хоть, конечно, ведьмы не плачут, она испытала всепоглощающую потребность это сделать.

________________________________________________

Примечания:

(11) Почва и соль по древнему обычаю предназначаются для того, чтобы отпугивать призраков. Фаня никогда не видела призраков – видать, те все на работе, и в любом случае работа эта происходит в головах людей, которым скорее предпочитают не знать, что те там, и стоит это понять, как приходит понимание природы магии.

(12) У Жабы нет другого имени кроме Жабы. Он присоединился к клану Фиглов несколькими годами ранее и нашёл, что жизнь в кургане много предпочтительнее его предыдущего существования в качестве юриста, или, если быть точным, юриста, который слишком много умничал в присутствии крёстной феи. Крыница несколько раз предлагала превратить его обратно, но он всегда отказывался. Сами фиглы считают его мозгом конторы, поскольку он знает слова длиннее себя самого.

(13) Другими словами, с точки зрения Фани, это значит на пару лет младше Фани.

(14) См. словарь (стр. 344).

(15) Она придержала при себе мысль о том, что лучше всего им удавалось находить вещи, принадлежащие другим людям. Правда, однако, что фиглы могут охотиться словно гончие, равно как и пить словно рыбы.

(16) Фаня заработала восхищение других ведьм, убедив фиглов выполнять рутинную домашнюю работу. Прискорбная сторона дела состоит в том, что фиглы согласны заниматься любой рутиной при условии, что она шумна, беспорядочна и цветиста.
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 4:12 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Глава 6, часть 1

    Глава 6

    Явление Искусника


Феофания злилась на себя, что заспалась. Её мать по-хорошему должна была бы принести ей чашку чая. Но крыница была права. Она уже давно не спала как следует, и старинная, но уютная кровать просто растворила её в своих объятиях.
Всё-таки, могло быть и хуже, сказала она себе, когда они тронулись в путь. Например, на метле могли быть змеи. Фиглы только рады были, по выражению Роба, ‘почуяти ветер под килтами’. Фиглы были, пожалуй, лучше, чем змеи, но это только пожалуй. Они то и дело норовили пробежаться с одного конца метлы на другой, чтобы поглазеть на интересные вещи, над которыми пролетали, и когда она разок глянула через плечо, то увидела аж десятерых, висящих на кончике метлы или, если точнее, один из них висел на метле, а другой – на его ногах, третий – на ногах второго, и т.д. – до самого последнего фигла. Это веселуха у них такая – визги да смех, а килты и впрямь хлопают на ветру. Видимо, происходящий при этом всплеск адреналина компенсирует ощущение опасности и затруднённую способность обозревать местность - по крайней мере, ту, которую хотелось бы обозревать кому-нибудь другому.
Двое и впрямь потеряли хватку и выпустили из рук прутья метлы, уплывая прочь и вниз, одновременно махая руками своим братьям с криками ‘Эге-гей!’ и относясь ко всему происходящему в общем и целом как к забаве. Как правило, ударяясь об землю, фиглы отскакивают, хотя иногда повреждают её покров. Фаня не волновалась за их путь домой; несомненно, найдётся куча опасных существ, готовых выпрыгнуть на бегущего человечка, но к тому времени, когда человечек доберётся до дома, этих существ существенно поубавится. Вообще-то, фиглы вели себя – по фигловским меркам – вполне хорошо во время полёта, и даже не поджигали метлу, до тех пор, пока не оказались где-то в двадцати верстах от города, о коем происшествии провозвестил Вакула Дурень, очень тихо сказав ‘Ой’ и затем виновато пытаясь укрыть факт поджога прутьев путём водворения своего тела впереди пламени с целью его укрытия.
— Ты ведь опять поджёг метлу, Вакула, - сурово констатировала Фаня. – Что мы выучили в прошлый раз? Ни в коем случае не поджигаем метлу.
Метла затряслась, когда Вакула Дурень и его братья попытались затоптать языки пламени. Фаня исследовала местность под ними на предмет какого-нибудь мягкого и предпочтительно влажного места для посадки. Но сердиться на Вакулу было без толку; он жил в своём собственном мирке, точно повторявшем контуры Вакулы. Тут нужно было думать по диагонали.
— Вакула, мне просто интересно, - сказала она, когда противное дребезжанье в помеле возросло, - смогли бы мы с тобой совместными усилиями вычислить, по какой причине горит моя метла? Думаешь ли ты, что это как-то связано с тем фактом, что ты держишь спичку в своей руке?
Фигл посмотрел на спичку, как будто раньше никогда её не видел, затем положил её за спину и уставился на свои ноги, что было весьма храбро с его стороны, учитывая сложившиеся обстоятельства.
— Правда не знам, Фео.
— Видишь ли, - объясняла Фео, пока ветер хлестал вокруг них, - без достаточного количества прутьев я не могу нормально управлять метлой, и мы теряем высоту, при этом двигаясь, к сожалению, очень быстро. Может, ты смог бы помочь мне с этой головоломкой, Вакула?
Вакула Дурень воткнул мизинец в ухо и поёрзал им там, будто копаясь в собственных мозгах.
Затем его осенило:
— Кубыть, не приземлятысь, Фео?
Фаня вздохнула.
— Хотелось бы мне последовать твоему совету, Вакула Дурень, но, понимаешь ли, мы движемся очень быстро, а земля нет. Ситуация, наблюдаемая у нас в данных обстоятельствах, называется крушением.
— Я и не молвлю, что ты повинна приземлятысь в грязь сию, - Тут Вакула указал вниз и добавил: - Я предпологамши, что тебе може сподобится приземлитысь на се.
Фаня проследовала взглядом в направлении, в котором указывал его пальчик. Под ними тянулась длинная белая дорога, а на ней, недалеко впереди, было что-то продолговатое, двигавшееся почти с той же скоростью, что и сама метла. Она уставилась на это что-то, прислушиваясь к производимым её мозгом механическим расчётам, и сказала:
— Нам всё равно придётся малость потерять в скорости.
Вот так дымящее помело, несущее на себе одну доведённую до ужаса ведьму и более двух десятков НакМакФиглов, держащих килты парашютом для замедления, приземлилось на крышу почтового экспресса Ланкар – Анк-Морпорк. У кареты были хорошие рессоры, и кучер довольно быстро заставил лошадей снова слушаться. Когда он полез со своего сиденья, воцарилась тишина, а белая пыль оседала на дороге. На вид он был тяжёлым мужчиной, дёргался на каждом шагу, в одной руке держал наполовину съеденный бутерброд с сыром, а предмет, который держал в другой, из-за длины оного, нельзя было спутать ни с чем иным, кроме как со свинцовой трубой. Посопел.
— Придётся сказать начальнику. Ущерб покраске, видите? Положено докладывать, когда нанесён ущерб покраске. Ненавижу доклады, никогда не был человеком, которому легко даются слова. Но так положено, когда нанесён ущерб покраске.
Бутерброд и, что важнее, свинцовая труба скрылись в его очень вместительной шинели, и Фаня изумилась тому, насколько рада этому.
— Я, правда, очень извиняюсь, - сказала она, когда мужчина помог ей слезть с крыши кареты.
— Дело не во мне, понимаешь, а в покраске. Говорю им, слушайте, говорю, есть тролли, есть гномы, ха, сами знаете, как они водят – вечно с полузакрытыми глазами, потому что не любят солнца.
Фаня тихо сидела, пока он внимательно осматривал причинённый ущерб, потом поднял глаза и заметил остроконечную шляпу.
— А, - уныло сказал он. – Ведьма. Ну, всё когда-то бывает в первый раз. Знаешь, что я тут везу, мисс?
Какой вариант мог бы быть наихудшим? подумала Фаня. И спросила:
— Яйца?
— Ха. Если бы. Зеркала, мисс. По сути, одно зеркало. При том, не плоское; мне сказали, что это шар. Упаковано как надо, на совесть, ну так мне сказали, потому что не знали, что кто-то вывалится на него с небес.
Он звучал не как человек сердитый, а как вымотавшийся, словно постоянно ожидал, что мир подложит ему свинью.
— Сделано оно гномами, - добавил он. – Сказали, оно стоит дороже тысячи анк-морпоркских талеров, и знаете, для чего оно? Чтобы вешать в городском танцевальном зале, где положено танцевать вальс, что такой хорошо воспитанной даме как ты знать не положено, вследствие того факта, что, как указано в документах, это ведёт к моральному разложению и тому подобное.
— Что ты говоришь! – Фаня подумала, что от неё ожидается что-то вроде этого.
— Ну, думаю, мне лучше пойти посмотреть, какой ущерб нанесён, - сказал кучер, с трудом открывая заднюю дверь кареты.
Большой ящик занимал довольно много места.
— В основном он набит соломой, - сказал он. – Помоги-ка сгрузить, а? Если услышим звон, оба в беде.
Ящик оказался не таким уж тяжёлым, как ожидала Фаня. Тем не менее, они аккуратно спустили его на дорогу, и кучер порылся в соломе внутри, вытащив зеркальный шар, держа его высоко, как редкий драгоценный камень, который тот и впрямь напоминал. Он заполнил мир сверканием, слепящим глаза, посылающим лучи сполохов через всю местность. Как вдруг мужчина вскрикнул от боли и уронил шар, который разлетелся на миллион осколков, на миг наполнив небо миллионом отражений Фани, пока, крутясь, приземлялся на дорогу, подняв ещё больше белой пыли и издав серию тихих ноющих звуков, когда с него осыпалось стекло.
Меньше, чем ещё через миг, стонущий мужчина был окружён кольцом фиглов, вооружённых до ещё оставшихся у них зубов клейморами, ещё раз клейморами, дубинками, топорами, палицами и как минимум ещё одним клеймором. Фаня понятия не имела, где они до этого прятались; фигл умел спрятаться за волосом.
— Не трогайте его! – закричала она. – Он не собирался причинять мне вред! Он очень болен! Лучше помогите и приберите всё это разбитое стекло!
Они присела на корточки и взяла мужчину за руку.
— Как давно у тебя скачут кости?
— Ох, это мучение длится вот уже двадцать лет, мисс, истинное мучение, - простонал кучер. – Всё от каретной тряски, понимаешь. Дело в подвесках – они неисправны! Наверное, нормально я сплю не чаще, чем одну ночь из пяти, это правда; бывает, задремлю, перевернусь на другой бок, как все, раздаётся щелчок и начинается агония, уж поверь.
Боковым зрением видны далёкие путники, маячащие на концах дороги, а так вокруг никого, не считая, конечно, горсти НакМакФиглов, которые вопреки здравому смыслу навострились прятаться друг за другом.
— Что ж, думаю, может, и помогу.
Некоторые ведьмы используют так называемый бардак, чтобы заглянуть в настоящее, а если повезёт, то и в будущее. В дымном полумраке кургана фиглов крыница практикует то, что называет таёнышем – умение, которое крыницы используют и передают по наследству, причём, как правило, по секрету. Она предельно чётко осознаёт, что Янтарка наблюдает за ней с чистым интересом. Диковино дитё, думает она. Всё видит, слышит, разумеет. Как бы назвать мир, в котором полно таких людын? Крыница ставит котелок (17) и разводит огонёк под кожей. Закрывает глаза, сосредотачивается и читает память всех крыниц, которые когда-либо были и будут. Миллионы голосов проплывают через её голову без определённого порядка, иногда мягкие, иногда прегромкие, часто вне манящей досягаемости. Это чудная библиотека информации, разве что книги в беспорядке, как и страницы, и нигде и в помине нет алфавитного указателя. Ей приходится следовать за нитями, угасающими по мере того, как она к ним прислушивается. Отсеивает мелкие звуки, крохотные проблемки, сдавленные крики, потоки смысла тянут её внимание то в одном направлении, то в другом… Ах, вот оно где – фокусируется прямо перед ней, как если б всегда было там.
Открывает глаза, глазеет на потолок и говорит:
— Ищу большую малую ягу, и что же я такое зрю?
С головой окунается в туманы воспоминаний старых и новых, и судорожно отдёргивается, чуть не заехав головой по Янтарке, которая с интересом спрашивает:
— Человек без глаз?
— Что ж, думаю, может, и помогу тебе, господин, эм…
— Коврочист, мисс. Уильям Фаринга́л Коврочист.
— Коврочист? Но ты же кучер.
— Ну да, с этим связана забавная история, мисс. Коврочист, видишь ли, моя фамилия. Никто у нас в роду не знает, как мы её получили, потому что, видишь ли, никто из нас никогда не чистил ковров!
Фаня подбодрила его улыбкой:
— И?
Коврочист озадаченно на неё взглянул:
— Что и? Это и есть забавная история!
Он засмеялся и снова, дёрнувшись, вскрикнул, когда выскочила кость.
— А, ну да. Прости, иногда не сразу догоняю. – Она потёрла ладони. – А теперь я разберусь с твоими костями.
Экипажные лошади с тихим интересом следили, как она выручила мужчину, подав руку, пока он снимал свою огромную шинель (до кучи хрипя и уже не так громко вскрикивая), и поставила его так, чтобы руками он опирался на карету.
Фаня сосредоточилась, прощупывая спину мужчины через его тонкий жилет – да, вот она, скачущая кость.
Шагнула к лошадям, шепча слово в каждое ухо, содрогающееся в попытках отогнать мух - так, на всякий случай. Вернулась к Коврочисту, послушно ждущему и не смеющему двинуться. Когда она закатала рукава, спросил:
— Ты же не собираешься превращать меня в нечто противоестественное? Не хотелось бы мне стать пауком. До смерти боюсь пауков, и вся одежда моя сшита для мужчины с двумя ногами.
— Да почему ты думаешь, что я собираюсь тебя во что-то превращать, дядя Коврочист? – Фаня аккуратно пробежала ладонью по его позвоночнику.
— Ну, не при тебе будь сказано, мисс, я думал, что именно этим ведьмы и занимаются – мерзкими делами, уховёртками и всё такое.
— Кто тебе такое сказал?
— Так наверняка и не припомнить. Ну это вроде как… понимаешь, вроде как все знают.
Фаня осторожно разместила свои пальцы, нашла скачущую кость, сказала:
— Может немножко бо-бо.
И вправила кость обратно на место. Кучер опять вскрикнул.
Его лошади норовили понести, но ноги их не слушались из-за звенящего в ушах слова. В своё время, год назад, Фаня покраснела от стыда, приобретая знание конюшего слова; но просто старому кузнецу, которому она до самой смерти помогала добротой и обезболиванием, уже и самому было стыдно, что нечем заплатить за её старания, а ведьме надо платить, как и перевозчику, так что он прошептал ей на ухо слово конюхов, позволяющее контролировать любую услыхавшую его лошадь. Такое не купишь - не продашь, но можно отдать и всё равно иметь при себе, а даже если слово это отлить из свинца, стоило бы оно по весу золота. Предыдущий владелец прошептал ей на ухо:
— Я обещал не говорить это слово ни одному человеку на свете, ну так я и не сказал!
Он посмеивался своей шутке, когда умирал - чувство юмора у него было чем-то сродни оному у Коврочиста.
Коврочист тоже был тяжёлым, он мягко соскользнул по боку кареты и…
— Зачем пытаешь этого старика, злая ведьма? Разве не видишь, что он мучается чудовищной болью?
Откуда этот голос? Кричащий человек, лицо которого побелело от ярости, а одежда темна как неотверстая пещера или – внезапно пришло на ум Фане слово – склеп. Вокруг никого не было, она была уверена, и ни души по сторонам дороги, кроме случайного крестьянина, наблюдавшего, как горит жнива – крестьяне очищали землю под пахоту.
Но его лицо теперь было в нескольких дюймах от неё. Он был реален – не какое-то чудовище, потому что у чудовищ обычно не бывает пузырьков слюны на отворотах одеяния. А потом она заметила – он воняет. Никогда не ощущала такого отвратительного запаха. Запах был осязаем, как железный брус, и казалось, она нюхает его не носом, а разумом. Гадость, на фоне которой обычная уборная покажется благоухающей розами.
— Вежливо прошу тебя сделать шаг назад, - сказала Фаня. – Полагаю, что у тебя сложилось неправильное представление.
Заверяю тебя, злодейское создание, что у меня только правильные представления! И нынешнее заключается в том, что тебя надо вернуть в жалкую вонючую преисподнюю, из коей ты выплодилась!
Всё ясно, псих, подумала Фаня, но если он…
Поздно. Его раскачивающийся палец оказался слишком близко от её носа, и внезапно пустынная дорога наполнилась запасом НакМакФиглов, которого хватило бы на всю жизнь. Человек в чёрном молотил по ним, но это не очень работает против фиглов. Ему, однако, удалось, несмотря на стремительную атаку фиглов, прокричать:
Изыдьте, нечестивые бесы!
Головы всех фиглов в надежде завертелись, когда они это услыхали.
— Будь покоен, - сказал Роб в Гроб. – Аще вокруг есть какие бесы, так мы того, этого, разберёмся с ними! А ты-тко посторонися!
Они прыгнули на него и оказались в куче мала на дороге позади, пролетев сквозь него. Поднимаясь на ноги, они по инерции продолжали колотить друг дружку, руководствуясь соображением, что коли уж задалась хорошая драка, нельзя сбивать ритм.
Человек в чёрном глянул на них и уж больше не обращал ровным счётом никакого внимания.
Фаня уставилась на ботинки человека. Они мерцали на солнце, и это было неправильно. Она стояла в пыли дороги только несколько минут, а её ботинки уже посерели. Да и с землёй, на которой стоял человек, тоже неладно было. Очень неладно - в такой жаркий безоблачный день. Глянула на лошадей. Слово держало их, но они дрожали от страха как кролики под взглядом лисы. Тогда она закрыла глаза и посмотрела на него с Первого Взгляда – и увидела. И сказала:
— Ты не отбрасываешь тени. Я ведь знала, что что-то не так.
Теперь она посмотрела человеку прямо в глаза, почти спрятанные под широкими полями шляпы и… у него… не оказалось глаз. Осознание этого тающим льдом окатило её … Вообще никаких глаз – ни обычных, ни слепых, ни пустых глазниц… просто две дыры в голове: сквозь них были видны дымящие поля на горизонте. Того, что произошло дальше, она не ожидала.
Ты ведьма. Та самая. Куда бы ты ни пошла, я найду тебя.
И он исчез, оставив лишь кучу дерущихся фиглов в пыли.
Фаня что-то почувствовала на ботинке. Она глянула вниз, и заяц, должно быть, сбежавший со жнива, уставился на неё в ответ. Секунду они держали взгляд, потом заяц подпрыгнул как лосось и направился через дорогу. Мир полон предзнаменований и знаков; и ведьме следует принимать во внимание те, что важны. С чего бы ей начать в данном случае?
Коврочист как соскользнул по карете, так и валялся, пребывая вообще не в курсе произошедшего. Собственно, как и Фаня, но ещё предстояло со всем этим разобраться.
— Можешь теперь встать, дядя Коврочист.
Он сделал это очень аккуратно, морща лицо в гримасе ожидаемых прострелов по всей спине. Подвигался в порядке эксперимента, немного подпрыгнул в пыли, будто давя муравья. Похоже, работало - и он ещё раз подпрыгнул, и тогда, раскинув руки в стороны, закричал:
— Ура-ра!
И покружился балериной. Шляпа его слетела, подбитые гвоздями ботинки шмякнулись в пыль, и Коврочист стал счастливейшим человеком, кружась, вертясь, взбрыкивая, чуть колесом не пошёл, вернулся на ноги, поднял остолбенелую Фаню и покружил её в танце через всю дорогу, крича:
— Раз, два, три, раз, два, три, раз, два, три.
Пока ей не удалось вытряхнуться на свободу со смехом.
— Я и моя жена сегодня вечером пойдём погуляем, молодая барышня, мы будем танцевать вальс!
— Но я думала, что он ведёт к моральному разложению?
Кучер подмигнул ей:
— Надо надеяться!
— Не хочу, чтобы ты переусердствовал, дядя Коврочист, - предупредила она.
— А вот я хочу, мисс, коли ты не против. После того, как я всё это время скрипел, да стонал, да едва ли спал, думаю, я не прочь немножко переусердствовать, а если возможно, то и множко! Ах, какая хорошая девочка, что подумала о лошадях, - добавил он. – Это выдаёт в тебе добрую натуру!
— Рада видеть тебя в столь добром расположении духа, дядя Коврочист.
Кучер крутанулся посередь дороги.
— Чувствую себя на двадцатник моложе!
Он лучился, глядя на неё, затем лицо слегка омрачилось.
— Такс… Сколько я тебе должен?
— Сколько будет стоить мне ущерб, нанесённый покраске? – спросила Фаня.
Посмотрели друг на друга, Коврочист сказал:
— Не могу просить тебя о чём-либо, мисс, учитывая, что это я разбил зеркальный шар.
Слабое звяканье заставило Фаню оглянуться – там зеркальный шар, очевидно невредимый, тихонько крутился и, если приглядеться, ровнёхонько над пылью.
Она преклонила колени на дороге, чистой от разбитого стекла, и обратилась, по всей видимости, к пустому месту:
— Склеили, что ли?
— Да же, - счастливо ответствовал Роб из-за шара.
— Но оно ж вдребезги разлетелось!
— Да же, но дребезги, вестимо, легоньки. Вишь ли, чем менее кусочки, тем паче оне подходят друг другу. Треба только трохи подтолкнути их, и малые моли-кули вспоминают, где повинны быти и знову склеиваются, нема проблем! Не треба тебе дивитыся, мы не только ломаем.
Коврочист уставился на неё.
— Это ты сделала, мисс?
— Вроде того.
— Ну а кто ж ещё, - весь расплылся в улыбке Коврочист. – Как говорится, услуга за услугу, рука руку моет, зуб за зуб, одно за другое, плати добром за добро, око за око, ты мне – я тебе. – Он подмигнул. – Скажу, что мы в расчёте, и компания может засунуть свою бумажную волокиту туда, куда мартышка очки не цепляла – что скажешь на это, м?
Он плюнул на ладонь и протянул её.
Ох ты ж боже ж ты ж мой, подумала Фаня, рукопожатие, скреплённое плевком, означает нерушимое согласие; хорошо, что у меня имеется при себе умеренно чистый носовой платок.
Она безмолвно кивнула. Только что тут был разбитый шар, а теперь он, казалось, починился сам по себе. Денёк выдался жаркий, человек с дырами в том месте, где положено быть глазам, испарился в никуда… С чего начать? Бывают дни, когда подравниваешь ногти на ногах, вытаскиваешь занозы и пришиваешь ноги, а бывают вот такие дни.
Они влажно пожали руки, метлу впихнули между свёртков позади кучера, Фаня вкарабкалась на козлы рядом с ним, и путешествие продолжилось, сопровождаясь вздымаемой пылью, которая образовывала странным образом неприятные очертания, пока оседала обратно на дорогу.
Спустя некоторое время Коврочист сказал очень осторожным голосом:
— М, вот эта вот чёрная шляпа на тебе – ты и дальше будешь её носить?
— Именно.
— Только вот ты носишь милое зелёное платье и, если позволишь, зубы у тебя красивые, белые. – Похоже, мужчина боролся с некоей проблемой.
— Я чищу их сажей и солью каждый день. Рекомендую, - сказала Фаня.
Диалог приобретал сложный характер. Похоже, мужчина пришёл к некоему заключению.
— Так на самом деле ты, получается, не ведьма? – с надеждой спросил он.
— Дядя Коврочист, я тебя пугаю?
— Сам вопрос пугает.
Пожалуй, согласилась Фаня про себя. А вслух сказала:
— Слушай, дядя Коврочист, в чём, собственно, дело?
— Ну, мисс, раз уж ты спрашиваешь, в последнее время ходят всякие истории. Знаешь, о том, что младенцев похищают, такое всякое. Дети убегают, ну и так далее. – Он немного просветлел. – Всё-таки, по-моему, то были злые старухи… ну знаешь, у которых нос крючком, бородавки и зловещие чёрные платья – а не милые девушки вроде тебя. Да, именно они этим и занимаются!
Разрешив к вящему своему удовлетворению эту дилемму, кучер почти не говорил остаток дороги, зато часто насвистывал.
Фаня же сидела тихо. Во-первых, она теперь очень волновалась, во-вторых, она как раз услышала голоса фиглов в пакетах с почтовыми отправлениями, читающих друг другу чужие письма (18). Ей приходилось надеяться, что обратно они их клали в правильные конверты.
Слова песни были такие:
    Ах, Анк-Морпорк! Чудесный город!
    Сверху – тролли, да снизу – гномы!
    Чуть лучше, чем переехать в нору под гору!
    Анк-Морпорк! Расчудесный город!

На самом деле, не расчудесный.
Фаня была там только однажды, и метрополия ей очень не понравилась. Воняет, слишком много народу, и слишком-преслишком много домов, рынков, улиц, суеты и гула. Единственное место, где можно найти зелень – поверхность реки, и зелень эту можно определить как ил только потому, что более точное определение оказывается непечатным.
Кучер осадил у одних из главных ворот, хотя те были открыты.
— Если нужен совет, мисс, сними-ка ты свою шляпу и иди дальше сама. Метла твоя в любом случае походит теперь на дрова. – Он боязливо осклабился. – Всего наилучшего, мисс.
— Дядя Коврочист, - громко сказала она, осознавая, что вокруг люди. – Я правда надеюсь, что когда ты услышишь, как что-то говорят про ведьм, то упомянешь, что однажды повстречал одну из одних и она вылечила тебе спину – а также, смею предположить, спасла тебя от потери средств к существованию. Благодарствую за поездку.
— Ну что ж, конечно же я скажу, что встретил одну из хороших ведьм, - сказал он.
С высоко поднятой головой, по крайней мере, так высоко, как подобает её держать, когда несёшь свою собственную сломанную метлу через плечо, Фаня вошла в город. Остроконечная шляпа удостоилась пары-тройки мимолётных взглядов, ну может, пары нахмуренных бровей, но по большому счёту народ вообще не смотрел на неё; это в деревне все, кого встречаешь, либо твои знакомые, либо незнакомцы, которых стоит изучить, но здесь, похоже, так много народу, что даже мимолётный взгляд, брошенный на них, будет пустой тратой времени и может при этом выйти боком.
Фаня нагнулась:
— Роб, ты знаешь Роланда, сына барона?
— Тьфух, малая смуга ничего, - ответил Роб в Гроб.
— И тем не менее, я знаю, что ты умеешь находить людей, и я хотела бы, чтобы сейчас ты пошёл и нашёл его для меня, прошу.
— Не супротив ты, коль мы пропустим по малому, пока ищем? Мужик околеет туто от жажды. И не упомню, егда б я не расшибся за един ковток спиртного але десяток.
Фаня знала, что будет глупо говорить ‘да’ или ‘нет’, и скомпромиссничала:
— Но только один. Когда уже найдёте.
Она едва уловила звуки проносящихся мимо со свистом тел – и фиглов и след простыл. Но их по-прежнему было легко найти; нужно только прислушаться к разбитому стеклу. Ах да, разбитое стекло чинится само по себе. Ещё одна загадка: она очень внимательно оглядела зеркальный шар, когда его клали обратно в ящик, и на нём даже царапины не было.
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 4:13 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Глава 6, часть 2

Она взглянула вверх – на башни Незримого Университета, напичканные мудрыми мужами в остроконечных шляпах, ну или, по крайней мере, мужами в остроконечных шляпах, но был и другой адрес, хорошо известный ведьмам, по-своему не менее магический: универмаг шуток и галантереи ‘Престиж’, Десятая Яи́шная, дом четыре. Никогда там раньше не была, но получила как-то раз каталог товаров.
Народ стал обращать на неё больше внимания по мере того, как она удалялась от проспектов и пробиралась через окрестности; она ощущала на себе пристальные взгляды, пока шла по мостовой. Они не были злыми или недружелюбными как таковые. Они просто… наблюдали, как бы прикидывая, что из неё сделать, и ей оставалось надеется, что не отбивную, к примеру.
На двери универмага шуток ‘Престиж’ не было колокольчика. Был гудок наподобие грелки, издающей при нажатии звук испускаемых газов, и для большинства посетителей универмага этот гудок в сочетании, может быть, с изрядной долей поддельной блевоты был последним писком моды в сфере развлечения, чем он, к сожалению, на самом деле и является.
Но и настоящим ведьмам часто нужен престиж. Иногда надо выглядеть, как ведьма, а не всякой ведьме это удаётся, может просто не быть времени привести волосы в беспорядок. Так именно в ‘Престиже’ можно купить поддельные бородавки и парики, дебильно тяжёлые котелки и искусственные черепа. Если повезёт, можно выцепить и адресок гнома, который поможет починить метлу.
Фаня вошла внутрь и восхитилась пердежу гудка-грелки, словно идущему из глубокой глотки, протиснулась в обход и отчасти сквозь нелепый поддельный скелет с мерцающими красными глазками, и достигла прилавка, в каковой момент кто-то дунул возле неё в праздничную свистелку. Та исчезла, сменившись озабоченным лицом человечка, который тут же спросил:
— Не находишь ли ты случайно это хотя бы отдалённо забавным?
Голос предполагал отрицательный ответ, и Фаня не видела причин разочаровывать человечка:
— Ни капельки.
Тот вздохнул и запихал несмешную свистелку под прилавок.
— Увы, таки никто никогда не находил, - прокомментировал он. – Теперь уж я не сомневаюсь, что делаю что-то где-то не так. Ну что ж, чем могу помочь тебе, мисс – ой – ты же настоящая?! Таки я всегда различаю!
— Послушайте, - сказала Фаня. – Я никогда у вас ничего не заказывала, но работала с госпожой Предатель, которая…
Но человек её не слушал. Вместо этого он орал на дыру в полу.
— Мать?! Таки у нас тут настоящая!
Секундами позже голос за Фаниным ухом произнёс:
— Дэрек порой ошибается, а ты, возможно, просто нашла это помело. Ты же ведьма? Покажи!
Фаня исчезла. Сделала это без размышлений – вернее, с размышлениями, но столь быстрыми, что, проскочив, не успели заставить её колебаться. Только когда человек, очевидно являющийся Дэреком, разинул рот на пустое место, она осознала, что слилась с интерьером так быстро, потому что неповиновение голосу за её спиной было бы определённо опрометчиво. Ведь там стояла ведьма: скорее всего, причём искусная.
— Очень хорошо, - одобрил голос. – Правда очень хорошо, молодая барышня. Я тебя, конечно, по-прежнему вижу, потому что смотрела очень внимательно. Подтверждаю, настоящая.
— Знаешь, я собираюсь обернуться, - предупредила Фаня.
— Таки не помню, чтоб говорила, что нельзя, дорогая.
Фаня обернулась и столкнулась лицом к лицу с ведьмой из кошмаров: поношенная шляпа, инкрустированный бородавкой нос, руки-крюки, почерневшие зубы и – Фаня глянула вниз – ну да, большие чёрные сапоги. Необязательно хорошо знать каталог ‘Престижа’, чтоб понять, что обладательница голоса носит на себе весь перечень косметики из линейки ‘Яга на скорую руку’ (‘Ведь ты ничего не достойна’).
— Думаю, нам стоит продолжить беседу в моей мастерской, - сказала ужасная Яга, исчезая в пол. – Просто встань на потайной люк, когда он вернётся, понятно? Приготовь кофе, Дэрек.
Когда Фаня прибыла в подвал на изумительно гладко работающем люке, то обнаружила там всё, что можно ожидать найти в мастерской компании, производящей всё, что нужно ведьме, чувствующей, что ей в её жизни не достаёт престижа. Ряды достаточно страшных масок Бабы Яги висят в ряд, скамейки полны ярко раскрашенных бутылок, подставки с бородавками выложены на просушку, вещи, которые издают звуки под водой, делают это в большом котле в очаге. Котёл тоже хрестоматийный (19). Ужасная Яга работала на верстаке, откуда раздалось жуткое хихиканье. Она повернулась, держа в руках квадратную деревянную коробочку с высунутым наружу шнурком.
— Нормально хихикает, как тебе? Простая нить посредством смолы смонтирована с декой, потому что, откровенно говоря, хихиканье немного действует на нервы, не находишь? Думаю, смогу привести его в движение с помощью часового механизма. Скажешь, когда будет смешно.
— Кто ты? – вырвалось у Феофании.
Яга положила коробочку на верстак.
— Батюшки, - сказала она. – Таки где наши манеры?
— Не знаю, - ответила Феофания, которую это уже стало немножко доставать. – Может, часовой механизм остановился?
Яга ощерила чёрные зубы:
— А, резкость. Мне нравится это в ведьме, но не слишком. – Протянула руку-крюку. – Миссис Пруст.
Крюка оказалась менее клейкой и холодной, чем ожидала Фаня.
— Феофания Болящая. Очень приятно. – Чувствуя, что надо ещё что-то сказать, Фаня добавила: - Я работала с госпожой Предатель.
— Ах да, нормальная ведьма, - сказала Пруст, - и таки хороший покупатель. Души не чает в своих бородавках и черепах, насколько помню. – Улыбнулась. – И поскольку я сомневаюсь, что ты хочешь побабоёжиться на какой-нибудь ночной тусе с девчонками, мне лишь остаётся предположить, что тебе требуется моя помощь? То обстоятельство, что у твоего помела примерно половина прутьев, необходимых для аэродинамической устойчивости, подтверждает моё изначальное предположение. Между прочим, ты уже видела шутку дня?
Что ответить-то?
— Наверное…
— Продолжай.
— Не продолжу, пока не буду уверена, - сказала Фаня.
— Очень мудро. Ну что ж, давай тогда починим твоё помело? Придётся, понятно дело, немного пройтись, и на твоём месте я бы не брала с собой чёрную шляпу.
Фаня безотчётно ухватилась за поля своей шляпы:
— Почему?
Пруст нахмурилась, вследствие чего нос максимально приблизился к подбородку:
— Потому что ты можешь обнаружить… Не, я знаю, что мы сделаем.
Она порылась на верстаке и, не испрашивая никакого разрешения, воткнула что-то в Фанину шляпу – прямо в задок.
— Вот так. Никто теперь не обратит внимания. Извиняюсь, но ведьмы сейчас немного непопулярны. Давай-ка починим эту твою палку, чем скорее, тем лучше, просто на тот случай, если тебе срочно нужно бежать.
Фаня стащила с головы шляпу и посмотрела на то, что миссис Пруст воткнула за шляпную ленту-кайму. То был ярко расцвеченный кусок картона на нитке, гласивший: ‘Шляпа подмастерья ведьмы со зловещим блеском. Размер: 7. Цена: 2,50АнкМталер. Престиж! Имя, которым заклинают!!!’
— Это что ещё такое? – потребовала она. – Ты даже вспрыснула на неё зловещими блёстками.
— Маскировка, - пояснила Пруст.
— Что? Думаешь, хоть одна уважающая себя ведьма стала бы разгуливать по улице с такой шляпой на голове? – Фаня рассердилась.
— Конечно, нет. Лучшая маскировка для ведьмы – дешевенький ведьмачий прикид! Стала бы настоящая ведьма затариваться одеждой в магазине, который делает хороший такой навар на сбыте сомнительных грелок Тузика, домашних шутих, потешных париков для пантомимы и – наша самая лучшая и прибыльная линейка – гигантских надувных розовых писюнов, подходящих для девишников? Это было бы немыслимо! Это престиж, дорогая, чистый, неподдельный престиж! Маскировка, сбивай с толку, ухищрение – вот наши девизы. Все наши девизы. А, Товар по разумной цене – тоже наш девиз. Товар обмену не подлежит – важный девиз. Как и наша категоричная политика по отношению к магазинным ворам. А, у нас ещё есть девиз про людей, курящих в магазине, хотя он уже не так важен.
— Что? – Фаня пребывала в состоянии аффекта и пропустила список девизов мимо ушей, потому что таращилась на розовые воздушные ‘шарики’, свисавшие с потолка. – Я думала, это поросята!
Госпожа Пруст похлопала её по руке:
— Добро пожаловать в большой город, дорогая. Пойдём?
— Почему ведьмы сейчас так непопулярны?
— Диву даёшься, какие мысли порой приходят в головы людские. Как правило, я предпочитаю просто держать голову низко опущенной и ждать, пока проблема таки рассосётся сама собой. Просто надо быть осторожной.
И Фаня подумала, что ей и впрямь надо быть осторожной.
— Миссис Пруст, я думаю, что теперь поняла, в чём состоит шутка дня.
— Так, дорогая?
— Я думала, что ты – настоящая ведьма, маскирующая себя под поддельную ведьму…
— Так, дорогая? – голос госпожи Пруст был сладок как патока.
— Что было бы весьма забавно, но думаю, есть и другая шутка, не очень смешная.
— Ах, и что же это за шутка? – в голосе г-жи Пруст можно было теперь вымачивать пряничные домики.
Фаня набрала воздуху в лёгкие:
— Ведь это твоё настоящее лицо. Маски, которые ты продаёшь – слепки с тебя.
— Хорошо подмечено! Хорошо подмечено, дорогая! Только ты не была уверена, так ведь? Ты почувствовала это, когда пожала мне руку. И – но да будет, теперь мы отнесём твою метлу к этим гномам.
Когда они вышли наружу, первое, что увидела Фаня, была пара мальчишек. Один из них изготовился бросить камень в окно универмага. Он заприметил старуху Пруст, и наступила жуткая тишина.
Потом ведьма сказала:
— Кидай, мой хороший.
Мальчик посмотрел на неё как на сумасшедшую.
— Таки я сказала, кидай, мой хороший, или случится худшее.
Теперь точно полагая её сумасшедшей, мальчик бросил камень, который окно поймало и бросило обратно в него, сшибив с ног. Фаня видела это. Она видела, как стеклянная рука вышла из стекла и поймала камень. Видела, как швырнуло камень обратно. Прустиха склонилась над мальчиком, чей друг пустился наутёк:
— Хм, заживёт. Или нет, если ещё раз тебя увижу.
Она повернулась к Фане:
— Жизнь бывает очень сложной для владельцев мелких магазинов. Пойдём, нам сюда.
Фаня немного нервничала по поводу того, как продолжать разговор, так что она выбрала невинную реплику вроде:
— Не знала, что в городе есть настоящие ведьмы.
— Тут нас немного. Делаем свою работу, помогаем людям, когда можем. Как вот этому пареньку, который теперь научится заниматься своим делом; на сердце становится теплее, как подумаю, что, возможно, отвратила его от жизни, полной вандализма и неуважения с чужой собственности, каковая закончилась бы для него, помяни мои слова, тем, что ему отвешивал бы комплименты по поводу нового воротника палач.
— Не знала, что можно быть ведьмой в городе. Мне однажды сказали, что ведьм выращивают на хорошей скальной породе, а про город все говорят, что он построен на тине и иле.
— И каменной кладке, - возликовала Прустиха. – Гранит и мрамор, кремнистый сланец и различные осадочные залежи, дорогая Феофания. Скалы, что однажды подпрыгнули и поплыли, когда мир рождался в огне. А булыжник на мостовых видишь? Каждый-прекаждый из них орошался в своё время кровью. Везде, куда простирается твой взор, камень и скала. Везде, куда взор твой не может проникнуть, камень и скала! Можешь представить, каково оно – лечь костьми и ощутить живые камни? А что сделали мы из камня? Дворцы, замки, мавзолеи, могильные плиты, красивые дома, городские стены, ох ты ж ёж ты ж! Не только в этом городе. Город построен сам на себе, как и все, что были до него. Можешь представить, каково это – лечь на природные каменные плиты и ощутить мощь скалы, поддерживающей тебя на поверхности вопреки мировому притяжению? И он предоставлен мне в пользование, весь, каждый его камень, и вот тут начинается ведьмовство . В камнях есть жизнь, и я её часть.
— Да, - сказала Фаня. – Я знаю.
Внезапно лицо Прустихи оказалось в нескольких дюймах от её собственного, страхолюдный нос крючком почти касался её носа, глаза горели. Бабушка Яроштормица умела быть страшной, но, по крайней мере, в бабушке Яроштормица была определённая стать; Прустиха же выглядела злой ведьмой-ягой из сказок, лицо её – проклятье, голос – звук печной дверцы, захлопывающейся за детьми. Квинтэссенция всех ночных страхов на свете.
— Ах, ты знаешь, ведьмочка в весёленьком платьице? Что же ты знаешь? Что ты вообще знаешь?
Она отшатнулась и моргнула.
— Больше, чем я подозревала, как оказывается, - она расслабилась. – Земля под волной. В сердце мела – кремень. Да, и впрямь.
Фаня никогда не видела гномов на Мелу, но в горах они всегда поблизости, обычно с тележкой. Покупают, продают, изготовляют мётлы для ведьм. Очень дорогие. С другой стороны, ведьмы редко их покупают. Обычно помело – это фамильная реликвия, передаваемая из поколения в поколение, от ведьмы к ведьме, иногда требующая новой палки, иногда новых прутьев, но, тем не менее, всегда остающаяся одним и тем же помелом. Феофанино помело досталось ей от г-жи Предатель. Оно неудобное и не слишком быстрое, обладает нерегулярной привычкой двигаться в обратном направлении во время дождя, и когда гном, отвечающий за лязгающий эхом цех, увидал его, то покачал головой и произвёл звук путём всасывания воздуха через зубы, как если бы вид данного артефакта испортил ему день и он был не прочь пойти поплакать.
— Что ж, это вяз, - констатировал он, обращаясь к непредвзятому безразличному миру в целом. – Низинное дерево, этот ваш вяз, тяжёлый и медленный. Конечно, и про этих ваших жуков не надо забывать. Очень предрасположен к жукам, этот ваш вяз. В него, значит, молния била? Неподходящее дерево для молнии, этот ваш вяз. Притягивает молнию, как говорится. Налицо также тенденция к совам. Ярко выраженный совизм древесины.
Феофания кивала и пыталась выглядеть сведущей в вопросе; она сочинила удар молнией, потому что правда, представляя собой несомненную ценность, вместе с тем была слишком глупой, постыдной и неправдоподобной.
Другой, почти идентичный гном материализовался позади своего коллеги:
— Давно пора на пепел пускать.
— Да уж, - хмуро подтвердил первый. – С пеплом не прогадаешь.
Он потыкал Феофанино помело и снова вздохнул.
— Видимо, началось развитие трутовика во втулочном сочленении, – предположил второй гном.
— Было бы не удивительно, с вашим этим вязом, - отозвался первый гном.
— Слушайте, можете просто подлатать его так, чтоб я до дому долетела? – спросила Феофания.
— А мы не латаем, - первый гном теперь был на высоте, в метафорическом смысле, конечно. – Мы оказываем услуги на заказ.
— Мне треба-то несколько прутьев, - отчаянно сказала Фаня, а затем, позабыв, что не собиралась признавать правду: - Прошу. Я не виновата, что фиглы подожгли помело.
Вплоть до настоящего момента на фоне их беседы в гномьем цеху было довольно шумно, поскольку дюжины и дюжины гномов работали поодаль на своих верстаках и не очень обращали внимание на эту беседу, но внезапно воцарилась тишина, в которой одинокий молот упал на пол.
Первый гном начал:
— Когда ты говоришь ‘фиглы’, ты же не имеешь в виду НакМакФиглов, мисс?
— Именно их.
— Дикарей? Они ещё говорят… ‘блехаться’? – спросил он очень медленно.
— Практически всё время, - сказала Фаня. Подумала, что должна прояснить ситуацию, и добавила: - Они – мои друзья.
— Правда? А присутствует ли кто-то из твоих маленьких друзей в данный момент здесь?
— Ну, я сказала им пойти и найти молодого человека, с которым я состою в знакомстве, но на настоящий момент они, вероятно, в кабаке. В городе же много кабаков?
Оба гнома переглянулись.
— Около трёх сотен, надо сказать, - ответил второй.
— Так много? Тогда не думаю, что они пойдут меня искать по крайней мере в течение ещё получаса.
Внезапно первый надрывно, судорожно повеселел.
— Ну-таки где же наши манеры? – спросил он. – Что угодно для друзей миссис Пруст! Вот что я тебе скажу: нам доставит удовольствие оказать тебе экспресс-услугу даром, за бесплатно, включая бесплатные прутья и креозот, также не подлежащий оплате!
— Тем не менее, экспресс-услуга подразумевает, что сразу же после этого ты покинешь это место, - категорическим тоном пояснил второй.
Он снял с головы железный шлем, вытер с внутренней стороны пот носовым платком и живо водрузил шлем обратно.
— Да-да, это так, - подтвердил первый. – Сразу же после этого – в этом смысл слова ‘экспресс’.
— Водишь дружбу с фиглами, значит? – сказала Прустиха, когда гномы поспешили обрабатывать Фанино помело. – У них таких не много, насколько я понимаю. Но, говоря о друзьях, - заговорила она в резко непринуждённой манере, - ты же встречала Дэрека? Понимаешь, он мой сын. Я встретила его отца в танцевальном зале с очень плохим освещением. Господин Пруст был очень добрым человеком, всегда достаточно великодушным, чтобы повторять, что целовать леди без бородавок – всё равно, что есть яйцо без соли. Он скончался двадцать пять лет назад от болезни кризмов. Мне так жаль, что я не смогла ему помочь. – Её лицо просияло. – Но я счастлива сказать, что молодой Дэрек – радость моего… - она замялась, – среднего возраста. Замечательный парень, дорогая моя. Вот так повезёт девушке, которая не упустит молодого Дэрека, я тебе скажу. Он полностью предан своей работе и придаёт такое значение деталям. Знаешь, он каждое утро настраивает грелки-гуделки и весь изводится, если в одной из них неполадки. А какой сознательный! Когда мы разрабатывали нашу предстоящую коллекцию превесёлых искусственных собачьих отходов ‘Жемчужины тротуара’, он, должно быть, потратил недели, поочерёдно преследуя по городу собак каждой породы с блокнотом, совком и цветным графиком, чтобы всё правильно зафиксировать. Очень скрупулёзный парень, чист помыслами, все зубы свои. Очень внимателен к своей компании… - Она посмотрела на Феофанию полным надежды, но очень уж робким взглядом. – Не сработало, что ли?
— Ой, а что, заметно? – спросила Феофания.
— Я слышала пролитые слова.
— Что ещё за пролитые слова?
— Не знаешь? Пролитое слово – это слово, которое кто-то почти сказал, да не сказал. Такие слова секунду парят в беседе, но не произносятся – и можно сказать, что в случае с моим сыном Дэреком только к лучшему, что ты не произнесла их вслух.
— Мне правда очень жаль, - сказала Феофания.
— Да уж, так принято говорить, - Прустиха.
Пятью минутами позже они удалялись от цеха. Фаня буксировала за собой полностью функциональное помело.
— На самом деле, - сказала Прустиха, пока они шли, - если призадуматься, твои фиглы весьма напоминают мне Малого Безумного Артура. Жёсткий как гвоздь и почти того же размера. Хотя не слыхала, чтоб он говорил ‘блехаться!’. Он – полицейский из Стражи.
— Ой, фиглы правда не любят полицейских, - ответила Фаня, потом почувствовала, что должна чем-то уравновесить эту реплику, так что добавила: - Но они очень преданны, как правило всегда помогут, по природе неплохие, если не выпьют, честны до определённого предела чести и, наконец, именно они изобрели горностая глубокой прожарки.
— Что такое горностай?
— Ну-у-у, это… знаешь, что такое хорёк? Вот это очень похоже на хорька.
Прустиха подняла брови.
— Дорогуша, я дорожу своим неведением относительно горностаев и хорьков. По мне, это какая-то деревенщина. Терпеть не выношу деревенщину. Когда слишком много зелёного, у меня появляется ощущение, будто желчь разлилась, - её аж передёрнуло, когда она одарила взглядом Феофанино платье.
В каковой момент, по некоему знаку свыше, раздался отдалённый крик ‘блехаться!’, сопровождаемый широко известным – по крайней мере, фиглам – звуком разбитого стекла.

________________________________________________

Примечания:

(17) Авторская ремарка: не все котлы металлические. Можно вскипятить воду в кожаном котле, если знать, что делать. Можно даже заварить чай в бумажном пакете, если аккуратно и умеючи. Но, пожалуйста, не делайте этого, а если вдруг сделаете, не говорите никому, что я вам сказал.

(18 ) Гвиневра, будучи крыницей, идущей в ногу со временем, поощряет грамотность среди своих сыновей и братьев. Следуя примеру Роба, остальные нашли этот опыт весьма дельным, потому как теперь умеют читать этикетки на бутылках до того, как из них выпивать, хотя разницы мало, потому что если только на этикетке нет черепа и скрещенных костей, фигл всё равно выпьет бутылку, а даже если и есть, то это должны быть очень страшные череп и кости.

(19) Большинство готовящих в котле используют их как своего рода двойной кипятильник, привешивая по краю изнутри кастрюльки с водой, нагревающиеся от большого котла, в который можно положить свиной окорочок с пригрузом и, пожалуй, пригоршню вареников в мешке. Таким образом, большое количество еды на нескольких человек дёшево готовится за один присест, включая десерты. Конечно, это значит, что придётся переварить множество варёной пищи – значит, надо подмести всё без остатка, это полезно!
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 4:45 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Глава 7

    Глава 7

    Песни в ночи


Когда Феофания и Прустиха добрались до источника крика, вся улица была усыпана впечатляющим слоем битого стекла и озабоченными людьми в латах и такого сорта шлемах, из которых при необходимости можно щи хлебать. Один из них возводил баррикады. Другие ночные стражи были явно недовольны тем, что остаются по неправильную сторону баррикад, особенно потому что в этот момент невероятно здоровый страж вылетел из трактира - одного из тех, что занимают почти всю сторону этой улицы. Вывеска провозглашала, что это Королевская Голова, но, судя по внешнему виду, голова у короля сейчас болела.
Ночной страж прихватил с собой то, что осталось от стекла, и когда приземлился на мостовую, его шлем, в котором поместилось бы достаточно супа для большой семьи и их друзей, покатился по улице, производя звук ослабленной струны от домры.
Фаня услышала, как другой страж заорал:
— Они уделали Сержанта!
Когда ещё больше стражей стали сбегаться с обоих концов улицы, Прустиха похлопала Фаню по плечу и сладкоголосо молвила:
— Расскажешь мне ещё разок об их положительных сторонах?
Я здесь, чтобы найти мальчика и сообщить ему, что его отец мёртв, напомнила себе Фаня. А не для того, чтобы вытаскивать фиглов из очередной заварухи!
— Сердца у них там, где надо, - ответила она.
— Не сомневаюсь, - Прустиха упивалась собой, - но задницы у них в куче битого стекла. Ой, а вот и подкрепление.
— Не думаю, что они сильно помогут, - сказала Фаня, и, к своему удивлению, оказалась неправа.
Стражи вдруг стали разворачиваться веером, оставляя свободным проход ко входу в трактир; Фане пришлось присмотреться, чтобы различить миниатюрную фигурку, решительно вышагивающую по образовавшемуся проходу. Оно походило на фигла, но носило… Она осеклась и уставилась… Да, оно носило шлем ночного стража, по размеру немногим больше крышечки от солонки, что просто немыслимо. Фигл в законе? Как такое может быть?
Тем не менее, оно достигло дверного проёма трактира и заорало:
— Все вы мрази под арестом! Таперича, вестимо, вот як всё буде: вы сделаете енто либо по-плохому, либо… - Он подумал. – Не, пожалуй, всё. – И завершил предложение. – Другого способа мене не вестимо.
С этими словами он метнулся в проём.
Фиглы дерутся всегда. Драка для них – досуг, упражнение и развлечение в одном флаконе.
Феофании доводилось читать известную книгу по мифологии за авторством профессора Зяблика, где тот излагает миф, согласно которому многие народы древности полагали, что когда герои умирают, то попадают в некое подобие пиршественного зала, где тратят целую вечность, дерясь, пируя и нажираясь. Феофания тогда подумала, что такой образ жизни кому угодно наскучит дня через три, однако фиглам он пришёлся бы по душе, хотя легендарные герои вышвырнули бы их оттуда раньше, чем истекла бы половина вечности, сперва хорошенько их перетряхнув, чтобы вернуть себе все ножевые изделия. НакМакФиглы - воистину свирепые и устрашающие воинами, с тем только маленьким минусом – с их точки зрения – что стоит драке начаться, как над ними берёт верх детское упоение, и они начинают атаковать друг друга, близрастущие деревья и, если не подворачивается другой мишени, самих себя.
Стражи, приведя своего сержанта в чувства и найдя его шлем, сели ждать, пока затихнет шум, и, казалось, прошла всего минута-другая, прежде, чем крохотулечный страж вышел из потрёпанного здания, волоча за ногу Большого Яна – великана по меркам фиглов, теперь, как казалось, спящего. Он был сброшен наземь, полицейский вошёл снова и вернулся с вырубившимся Робом через одно плечо и Вакулой Валенком через другое.
Фаня таращилась на это представление с открытым ртом. Невозможно. Фиглы всегда побеждают! Ничто не сокрушит фигла! Их не остановить! Но вот же они: остановленные, причём существом столь малым, что походит на одну вторую подставки с солонкой и перечницей.
Когда у него закончились фиглы, человечек сбегал обратно и вернулся очень быстро, неся женщину с индюшачьей шеей, пытавшуюся ударить его зонтом – тщетная попытка, так как он нёс её над головой, осторожно удерживая в равновесии. За ней следовала дрожащая молодая служанка, вцепившаяся в саквояжище. Человечек аккуратно положил женщину рядом с грудой фиглов, и пока она кричала стражам арестовать его, вошёл обратно и вышел, удерживая в равновесии три тяжёлых чемодана и две круглые шляпные коробки.
Фаня узнала женщину без малейшего удовольствия. То была герцогиня, мать Летиции, женщина по-своему жуткая. Понимает ли Роланд взаправду, во что ввязывается? Сама Летиция-то нормальная - тут уж, как говорится, дело вкуса, но у её матери, очевидно, по венам течёт столько голубой крови, что они по идее должны разорваться, и прямо сейчас казалось, что это вот-вот произойдёт. И как кстати, что фиглы должны были разнести именно тот трактир, в котором остановилась старая мерзкая кошёлка. Ну какой ещё ведьме так везёт? И что подумает герцогиня о Роланде и его рисующей акварелью будущей жене, оставленных в здании без её сопровождения?
Ответом на вопрос было новое появление человечка, выволакивающего их обоих из трактира за очень дорогую одежду. На Роланде был немного великоватый ему смокинг, а убранство Летиции представляло собой просто массу хрупких оборок поверх оборок – одежда, которая в сознании Феофании совершенно не увязывается с одеждой человека хоть сколько-нибудь толкового. Ха.
Всё ещё прибывали новые стражи – видимо, потому, что имели дело с фиглами раньше, и у них хватало рассудка идти, а не бежать к месту преступления. Но был там и один высокий – с сажень ростом, с рыжими волосами и в латах, начищенных так, что слепило глаза – который брал свидетельские показания у владельца; показания звучали как затянувшийся вопль на тему того, что стража не должна допускать такой жуткий кошмар наяву.
Фаня перевела взгляд и обнаружила, что смотрит прямо в глаза Роланду.
— Ты? Здесь? – только и сумел он выдавить.
Позади разрыдалась Летиция. Ха, как это похоже на неё!
— Слушай, мне треба сообщить тебе нечто очень…
— Пол провалился, - сказал Роланд прежде, чем она могла закончить, будто всё ещё находясь во сне. – Настоящий пол по-настоящему провалился.
— Послушай, я должна… - начала она снова, но на этот раз прямо перед Феофанией внезапно выросла мать Летиции.
— Да я ж тебя знаю! Ты его ведьма́чка, так? Не отпирайся! Как смеешь ты преследовать нас здесь?!
— Как они сделали так, чтоб пол провалился? – требовал Роланд с белющим лицом. – Как ты сделала так, чтобы пол провалился? Отвечай мне!
И тогда явился запах. Будто внезапно ударили молотком. Кроме собственного недоумения и ужаса Фаня почуяла кое-что ещё: вонь, зловоние, порча в её разуме, чудовищная и непрощающая, помесь ужасных идей и прогнивших мыслей, от которых ей захотелось вынуть и вымыть свой мозг.
Это он: человек в чёрном без глаз! А запах! Сортир, набитый больными хорьками, не мог бы пахнуть хуже! Я думала, в прошлый раз плохо пахло, но то были цветочки! Она в отчаянии обернулась, надеясь вопреки всему не увидеть то, что ожидала увидеть.
Всхлипывания Летиции становились всё громче, отвратительно сочетаясь со стонами и матюками начавших прочухиваться фиглов.
Будущая тёща схватила Роланда за смокинг.
— Уходи от неё сию же минуту; она всего лишь навсего прошман…
— Роланд, твой отец мёртв!!
Заткнулись все, и Феофания разом окунулась в море взглядов.
Господи, подумала она. Не так всё должно было произойти.
— Прошу прощения, - сумела она произнести в обвиняющей тишине. – Я ничего не могла поделать.
Она увидела, как краски возвращаются в его лицо.
— Но ведь ты же за ним ухаживала, - Роланд будто пытался разгадать загадку. – Почему перестала поддерживать его жизнь?
— Всё, что я могла – так это забирать боль. Мне так жаль, но это всё, что я могла сделать. Прости.
— Но ты же ведьма! Я думал, ты в этом разбираешься, ты же ведьма! Почему он умер?
Что эта сучья девка с ним сделала? Не доверяй ей! Она ведьма! Не дозволяй ведьме оставаться в живых!
Феофания не слышала этих слов; они будто вползали в её разум слизнями, оставляя по себе склизкий след, позже она задумалась, в сколько ещё чужих разумов они вползли, однако теперь она почувствовала хватку Прустихи на своей руке. Она увидела искажённое гневом лицо Роланда и вспомнила вопящую фигуру на дороге, не отбрасывающую тени под солнцем, извергающую оскорбления как рвоту и оставившую её с ноющим ощущением, что она никогда не отмоется.
У народа вокруг взгляд изменился на обеспокоенный, изведённый, как у кроликов, учуявших лисицу.
Тогда она увидела его. Чуть видимый, на краю толпы. Там они и были, точнее, там их и не было. Две дыры в воздухе уставились на неё, прежде чем исчезнуть. Незнание того, куда они делись, делало их ещё неприятней.
Она повернулась к Прустихе:
— Что это?
Женщина открыла рот ответить, но тут голос высокого стража произнёс:
— Приношу свои извинения, дамы и господа, вернее, вообще-то только один господин. Я – капитан Морковь, и поскольку сегодня вечером я дежурный офицер, сомнительное удовольствие разбираться с этим инцидентом выпало на мою долю, и таким образом… – Он открыл блокнот, вытащил ручку и одарил присутствующих уверенной улыбкой. – Кто первый поможет мне распутать эту маленькую головоломку? Начнём с того, что мне очень хочется знать, что куча НакМакФиглов делает в моём городе, кроме того, что приходит в себя?
Сверкание его лат резало глаза. От него также сильно пахло мылом, и Фаню это вполне устраивало.
Она было начала поднимать руку, но Прустиха ухватилась за неё и крепко держала. Из-за этого Фаня ещё решительней стряхнула Прустиху и сказала голосом, что был твёрже пресловутого хвата:
— Это буду я, капитан.
— А ты у нас…?
Свалишь отсюда как можно скорее, закончила про себя предложение Фаня, но вслух громко сказала:
— Феофания Болящая, сэр.
— Собралась на девичник перед свадьбой?
— Нет, - ответила Фаня.
— Да! – быстро сказала Прустиха.
Капитан нагнул голову набок.
— Так только одна из вас идёт? Не похоже, что там будет весело, - сказал он, занеся ручку на страницей.
Это уже было слишком для герцогини, которая показала пальцем на Фаню; палец гневно дрожал:
— Дело ясно как нос на твоём лице, офицер! Эта… эта… эта ведьма знала, что мы путешествуем по городу, чтобы купить украшения и подарки, и, ясное дело, я повторю, ясное, вступила в заговор со своими бесенятами, чтобы нас ограбить!
— Не было такого! – завопила Фаня.
Капитан поднял руку, как если б герцогиня была полосой уличного движения.
— Мисс Болящая, вы и правда явились инициатором прибытия фиглов в город?
— Ну да, но не то, чтобы я собиралась. Это было под влиянием момента. Я не собиралась…
Капитан снова поднял ладонь:
— Пожалуйста, хватит. - Он потёр нос. Затем вздохнул: - Мисс Болящая, я арестовываю вас по подозрению в… ну, я просто чувствую, что тут что-то подозрительно. Кроме того, я вполне осведомлён, что невозможно запереть фигла, который не хочет, чтоб его запирали. Если они – твои друзья, то я верю, – он многозначительно оглянулся, - что они не будут делать ничего, что втянуло бы тебя в ещё большие неприятности и, если повезёт, нам всем удастся нормально поспать. Моя коллега, капитан Ангва, сопроводит вас в Дозорную казарму. Миссис Пруст, не соблаговолите ли вы пройти с ними и объяснить вашей юной знакомой, что к чему в этом мире?
Капитан Ангва сделала шаг вперёд – она была особой женского рода, красивой, блондинкой – и… странной.
Капитан Морковь повернулся к её светлости.
— Мадам, мои офицеры будут счастливы сопроводить вас в любую другую гостиницу на ваш выбор. Вижу, служанка ваша держит довольно крепкий на вид мешок? Не содержатся ли в нём ювелирные украшения, о коих вы упоминали? В таковом случае, можем ли мы быть уверены, что они не украдены?
Её светлости это не понравилось, но капитан с готовностью не замечал этого самым профессиональным образом, которым стражи порядка не видят того, что не хотят видеть. Складывалось определённое ощущение, что он всё равно не обратит внимания.
Именно Роланд открыл мешок и вытащил на свет покупку. Обёрточная ткань была бережно стянута, и под светом фонарей вещь засверкала так ярко, что, казалось, не только отражала свет, но и порождала его где-то внутри сияющих оболочек драгоценных каменьев. Это была диадема. Несколько стражей ахнули. Роланд был довольный-предовольный. Летиция выглядела нежелательно милой. Прустиха вздохнула. А Фаня… вернулась на секунду в прошлое. В течение этой секунды она вновь была маленькой девочкой, читающей замусоленную книжку со сказками, которую до неё прочитали все её сёстры.
Но она увидела то, чего не увидели её сёстры; она прозрела сквозь книжку. Книжка лгала. Нет, ладно, не то, что лгала, но говорила тебе правду, которую знать не хотелось: что только светловолосым и голубоглазым девушкам может достаться принц и сверкающая корона. Это такой закон природы. Ещё хуже – это закон цвета твоих волос. Рыжие и брюнетки иногда могут получить больше, чем роль обычной массовки в сказочной стране, но если всё, чем ты располагаешь – это мышиная тень от коричневых волос – ты помечена на роль служанки. Или ведьмы. Да! Тебе необязательно ограничиваться рамками истории – ты можешь менять её, не только для себя, но и для других. Можешь изменить историю мановением руки.
В любом случае, она вздохнула, потому что изукрашенный драгоценными каменьями головной убор был прекрасен. Но разумная, ведмаческая половина её сказала: ну и как часто ты носила бы эту диадему? Раз в год по праздникам? Вещь настолько дорогая обречена провести всё отведённое ей время в банковском погребе!
— Значит, не украдено, - счастливо сказал капитан Морковь. – Ну что ж, это ведь хорошо. Мисс Болящая, надеюсь, вы скажете своим маленьким сокамерникам тихо следовать за вами, да?
Она посмотрела вниз на НакМакФиглов, которые хранили молчание, будто пребывая в шоке. Ещё бы – когда около тридцати смертоносных бойцов оказываются избиты до покорности одним единственным крохотным человечком, им требуется время, дабы придумать такое оправдание, которое позволило бы им сохранить лицо.
Роб посмотрел на неё вверх с редчайшим выражением стыда.
— Прости мене, Фео. Прости, - сказал он. – Мы употребили так богато выпимки. А тебе вестимо, чем боле выпимши, тем, вестимо, треба ещё боле выпимки, доколе не рухнешь, вон тогда только и вдомёк, что хватит. К слову, что за чур сей мятный ликёр? Приятственного зелёного цвету, вестимо – да я, должно быть, выпил с ведро сего пойла! Полагамши, нет требы молвить, что мы дюже извиняемся. Но вестимо, мы всё-таки нашли тебе енту никчёмную жердь.
Феофания подняла взгляд на то, что осталось от Королевской Головы. Подрагивая в свете фонарей, та походила на какой-то остов. Даже за тот краткий мог, что она смотрела, большая балка заскрипела и сконфуженно рухнула на груду сломанной мебели.
— Я сказала вам найти его; но не говорила, что вы должны вынести двери. – Она скрестила руки на груди, и человечки прижались ещё ближе друг к другу; следующая стадия женского гнева – топанье ногами, что обычно доводит их до слёз и принуждает удаляться в деревья. Однако теперь они аккуратно сгруппировались позади неё, Прустихи и капитана Ангвы.
Капитанша кивнула Прустихе:
— Уверена, мы все согласимся, что наручники не понадобятся – да, дамы?
— Ты ж меня знаешь, капитан, - ответила Прустиха.
Глаза капитанши Ангвы сузились:
— Да, но я ничего не знаю о твоей подружке. Я бы предпочла, чтобы ты понесла её помело, миссис Пруст.
Феофания увидела, что смысла спорить нет, и передала помело, не жалуясь. Они зашагали прочь в молчании, не считая приглушённого бормотания НакМакФиглов.
Вскоре капитанша сказала:
— Не подходящее время носить остроконечные чёрные шляпы, миссис Пруст. Произошло ещё одно происшествие на равнинах за городом. В какой-то глухой и немой дыре, куда ни за какие коврижки не попрёшься. Избили старуху за хранение книги с заклинаниями.
— Лжа!
Обе повернулись взглянуть на Феофанию, и фиглы въехали ей в лодыжки.
Капитан Ангва покачала головой:
— Прости, мисс, но это правда. Оказалось, представляешь, это книжка с поэзией Клатча. Всё этот волнистый почерк с завитушками! Надо думать, выглядела как книжка с заклинаниями в глазах этих, с предрассудками. Она умерла.
— Лично я виню во всём ‘Хроники’, - заявила старуха Пруст. – Когда печатают такое в газетах, у людей не те мысли лезут.
Ангва пожала плечами:
— Судя по тому, что я слышала, сделавшие это люди не очень-то читают.
— Вы обязаны это остановить! – сказала Феофания.
— Как, мисс? Мы – городская стража. За стенами города у нас нет настоящих полномочий. Там в лесах есть места, о которых мы, наверное, и не слыхивали. Не знаю, откуда всё это берётся. Как будто безумные идеи просто прилетают с поветрием. – Капитанша потёрла руки. – Разумеется, в городе у нас ведьм нет, - сказала она, - хотя хватает ночных девичников, а, миссис Пруст?
И капитанша подмигнула. По-настоящему подмигнула, Феофания не сомневалась, так же как не сомневалась, что капитану Моркови на самом деле очень не нравится герцогиня.
— Думаю, настоящие ведьмы скоро это остановили бы, - сказала Феофания. – В горах точно остановили бы, миссис Пруст.
— Но в городе настоящих ведьм нету. Ты слышала, что сказала капитан, - старуха Пруст сердито посмотрела на Феофанию и прошипела: - Мы тут не спорим с нормальными людьми. Это их нервирует.
Они остановились у большого здания с синими фонарями по обе стороны от дверей.
— Добро пожаловать в Дозорные казармы, дамы, - сказала капитан Ангва. – Так, мисс Болящая, я должна буду запереть вас в камере, но она будет чистой – мышей там нет, едва ли они там есть – и миссис Пруст составит вам компанию, да и потом, скажем так, я бываю немного забывчивой и могу оставить ключ в замке, понимаете? Пожалуйста, не покидайте здание, потому что за вами будут охотиться. – Она посмотрела прямо на Феофанию и добавила: - А объектом охоты стать никому не пожелаешь. Это ужасно, когда за тобой охотятся.
Она провела их через здание и вниз до коридора неожиданно уютных на вид камер, жестом указывая им войти в одну из них. Дверь камеры лязгнула за спиной, и они слышали звук её сапогов, пока она шла обратно по каменному коридору. Прустиха подошла к двери, протянула руку сквозь решётку. Раздалось звяканье металла, и её рука вернулась обратно с ключами. Она вставила их в скважину по эту сторону и повернула.
— Вот, - сказала она. – Теперь мы вдвойне в безопасности.
— Ай, блеха́ться-потроха́ться! – подал голос Роб в Гроб. – Ты что, не глянешь до нас? Упрятали в каталажку!
— Сызнова! – сказал Вакула Дурень. – Не ведаю, сможу ли егда-нибудь глянуть себе самому в лицо!
Прустиха уселась на шконку и уставилась на Феофанию.
— Так-так, девочка моя, что же это мы такое лицезрели? Не было глаз – это я заметила. Нет окон в душу. Может, и души нет?
Феофания почувствовала себя разнесчастной.
— Я не знаю! Я встретила его на дороге в окрестностях. Фиглы прошли прямо сквозь него! Он выглядит как призрак. И воняет будь здоров. Ты это почувствовала? А толпа поворачивалась на нас! Что мы им сделали?
— Не уверена, что он – это именно он, - сказала Прустиха. – Это может даже быть оно. Может, какой-то демон, я так думаю… но я в них не очень разбираюсь. Мелкая розница – вот моя сильная сторона. Не то, чтобы подчас в мелкой рознице не хватало своих демонов.
— Но даже Роланд на меня обернулся. А мы всегда были… друзьями.
— Ах. Ха. Ха, - проговорила Прустиха.
— Не ахахахай мне тут, - резко сказала Феофания. – Как ты смеешь ахахахать мне тут. Я, по крайней мере, не хожу и не делаю из ведьм посмешище!
Прустиха залепила ей пощёчину. Как будто резиновым карандашом ударили.
— Хамло ты, девчуха, юная ты прошмандень. А я вот забочусь, чтоб ведьмы оставались в безопасности.
В тени потолка, Вакула Дурень подтолкнул Роба до Гроба локотком и сказал:
— Не може мы дозволяти кому ни есть хлобыстать нашу малую большую ягу по щекам, а, Роб?
Роб в Гроб приложил палец к губам:
— Ах ты ж ёж ты ж, мобыть маленько трудно разобратси в бабьем споре, вестимо. Держись подале от их, коли хошь совету от женатого. Кажный муж, что влезамши в бабий спор, обнаружит, что обе вскорости кинуться и отдубасят его саомго. И я не молвлю про скрещивание рук на груди, надувание губ али топот ног. Я про битьё медным прутом.
Ведьмы уставились друг на друга. Феофания внезапно почувствовала, что сбита с толку, будто прошла от А до Я, миновав всю остальную азбуку.
— Это только что произошло, девочка моя? – спросила Прустиха.
— Да, произошло, - резко сказала Феофания.
— Всё ещё жжётся, - сказала Прустиха. – А зачем мы это сделали?
— Сказать по правде, я возненавидела тебя, - сказала Феофания. – Только на миг. Это устрашило меня. Я просто хотела избавиться от тебя. Ты была просто…
— Совсем не права?
— Вот именно!
— Ох-ох-ох. Разлад. На ведьму оборачиваются. Ведьму постоянно обвиняют. Откуда это пошло? Возможно, мы только что выяснили. – Её уродливое лицо смотрело на Феофанию, затем: - Когда ты стала ведьмой, девочка моя?
— Думаю, это случилось, когда мне было восемь. – Она рассказала старухе Пруст историю о миссис Щелкун – ведьме в орешнике.
Женщина внимательно слушала, устроившись на соломе.
— Мы знаем, что это иногда случается, - прокомментировала она. – Раз в несколько сотен лет или около того кому-то внезапно приходит в голову мысль, что ведьмы плохие. Никто не знает, почему так происходит. Просто происходит. Ты в последнее время делала что-нибудь такое, что могло бы привлечь внимание? Особо важная магия или вроде того?
Феофания прокрутила в голове недавнее прошлое.
— Так, был роитель. Но он ещё ничего. До него была королева эльфов, но то было сто лет назад. Тот ещё ужас, но вообще говоря, думаю, что ударить её по голове сковородой было лучшим, что я могла на тот момент сделать. Ну и, наверное, мне лучше рассказать, что пару лет назад я поцеловала Зимодува…
Прустиха слушала с открытым ртом, а теперь сказала:
— Так это была ты?
— Да.
— Уверена?
— Да. Я. Я там была.
— Ну и как?
— Морозно, затем влажно. Не хотелось, чтобы именно мне пришлось это делать. Я об этом жалею, понятно?
— Пару лет назад? Интересно. Беда, кажется, началась примерно тогда. Ничего особенно серьёзного; просто люди будто перестали нас уважать. Витало что-то такое, можно сказать, в воздухе. Да хоть взять того ребёнка с камнем этим утром. Так вот - ещё год назад он бы не осмелился даже попытаться. Люди всегда кивали мне, когда я проходила мимо. А теперь хмурятся. Или делают еле заметный знак на тот случай, если я приношу неудачу. И другие мне тоже самое рассказывали. А как обстоят дела там, откуда ты?
— Даже не знаю. Люди немного нервничают в моём присутствии, но в целом, надо сказать, я вхожа к большинству из них. Но всё как-то не так. Я и подумала, что так и надо. Я ж поцеловала Зимодува, и все про это узнали. Честно, они так и судачат об этом. Я к чему, это ж всего разок было.
— Ну, тут-то люди поплотнее живут. А у ведьм память долгая. Я не об отдельных ведьмах, а о том, что все ведьмы, вместе взятые, помнят по-настоящему плохие времена. Когда за ношение остроконечной шляпы кидали камнем, если не кое-что похуже. А если пойти дальше, чем простая шляпа… Это словно болезнь. Она как будто подкрадывается. Она переносится с поветрием, передаётся от одного к другому. Туда втечёт по вене яд, куда добро пожаловать. И ведь всегда находится оправдание тому, чтобы кинуть камнем в старуху, которая странно выглядит. Всегда легче обвинять кого-то другого. Как только кого-то назвали ведьмой, ты удивишься, в сколь многом её можно обвинить.
— Её кота забили насмерть, - произнесла Феофания, почти самой себе.
— А теперь человек без души преследует тебя. И вонь его побуждает даже ведьм ненавидеть ведьм. У тебя случайно нет желания сжечь меня на костре, Феофания Болящая?
— Нет, конечно нет.
— Или распластать меня на земле, придавив кучей камней?
— О чём вообще речь?
— Бывали не только камни, - продолжала Прустиха. – Поговаривают и о сожжении ведьм, но я не думаю, что многих настоящих ведьм когда-либо по-настоящему сжигали, если только их не обманули неким образом; думаю, в основном это были бедные старухи. Как правило, ведьмы очень сырые, даже мокрые, так что это бесполезная трата пиломатериалов. Зато очень легко толкнуть старушку на землю, снять с петель одну из дверей сарая и положить на неё по типу бутерброда, а поверх груду камней, пока она больше не сможет дышать. Тогда все беды как рукой снимает. Если не считать того, что вообще-то не снимает. Потому что всё ещё есть другие дела и другие старушки. А когда старушек больше не остаётся, всегда есть старики. Чужаки. Всегда есть кто-то не свой. А в один прекрасный день окажется, что всегда есть ты. Вот тут безумие вдруг останавливается. Когда некому уже безумствовать. Знаешь, Феофания Болящая, что я почувствовала, когда ты поцеловала Зимодува? Все, у кого хоть толика магических способностей, что-то почувствовали. – Её глаза сузились. Глядели на Фаню. – Что ты пробудила, Феофания Болящая? Что за нежить открыла глаза, которых у него нет, и пожелала выяснить, кто ты такая? Что ты нам принесла, Феофания Болящая? Что ты наделала?
— Думаешь… - Феофания сомневалась, сказать ли, - оно пришло за мной?
Закрыла глаза, чтоб больше не видеть осуждающее лицо, и вспомнила день, когда поцеловала Зимодува. То был ужас, и жуткое опасение, и странное чувство, что ты тёплая, будучи окружённой снегом и льдом. Что до поцелуя, он был нежен, как шёлковый платок, упавший на ковры. Пока она не перекачала весь жар солнца в губы Зимодува и не растопила его в воду. Мороз в огонь. Огонь в мороз. Она всегда ладила с огнём. Огонь всегда был её другом. Едва ли Зимодув умер; с тех пор бывали и другие поветрия, но уже не настолько опасные, таких опасных больше не было. Но она же не просто пососалась. Она сделала нужное дело в нужный час. Так было надо. Почему ей пришлось это сделать? Потому что всему виной была её ошибка; потому что она ослушалась госпожу Предатель и присоединилась к танцу, который был не просто танцем, но сменой времён года, поворотом годичного цикла.
Она с ужасом спросила себя: когда всё это закончится? Сделаешь одну глупость, затем что-то, чтобы исправить её, а пока исправляешь, что-то ещё пойдёт не так. Это когда-нибудь заканчивается? Прустиха наблюдала за ней будто зачарованная.
— Я всего-то потанцевала, - сказала Феофания.
Старуха Пруст положила ей руку на плечо.
— Дорогуша, думаю, тебе придётся потанцевать снова. Могу ли я понадеяться, что в настоящий момент ты сделаешь кое-что очень разумное, Феофания Болящая?
— Да.
— Послушай моего совета. Обычно я такие вещи не разбалтываю, но сейчас я чувствую себя очень бодро, будучи приободрённой поимкой того парнишы, который всё время разбивал мои окна. Так что я в настроении для хорошего настроения. Есть одна дама, которая была бы, в чём я уверена, весьма охоча до разговора с тобой. Живёт она в городе, но ты её в жизни не сыщешь, как бы ни старалась. А вот она найдёт тебя в один поворот секундной стрелки, и совет мой заключается в том, что когда она это сделает, слушай всё, что она тебе может сказать.
— Так как мне её найти?
— Тебе сейчас должно быть жалко и себя, и того, что плохо слушаешь. Она тебя найдёт. Поймёшь, когда найдёт. Да, даю слово. – Прустиха залезла в карман и извлекла оттуда маленькую жестянку, крышку которой поддела чёрным ногтём и с щелчком открыла. Внезапно заперчило. – Понюшку табаку? – предложила она, протягивая Феофании. – Грязная привычка, конечно, но прочищает пути и помогает думать.
Взяла пригоршню коричневого порошка, насыпала на тыльную сторону другой руки и занюхнула со звуком гудка наоборот. Закашлялась, моргнула раз-другой:
— Конечно, коричневые козявки не всем по нутру, но по мне, так они дополняют образ противной ведьмы. В любом случае, по-моему, нам скоро принесут ужин.
— Нас ещё и кормить будут? – спросила Феофания.
— Это да, тут достойная компашка, хотя вино в прошлый раз было немножко подпорченное, по моему мнению.
— Но мы же в тюрьме.
— Нет, дорогуша, мы в полицейских камерах. И хоть никто этого не озвучивает, но заперты мы здесь для нашей же защиты. Видишь ли, все остальные заперты снаружи, и хотя горожане иногда ведут себя по-идиотски, полицейским ничего не остаётся, кроме как вести себя по-умному. Они знают, что людям нужны ведьмы; им нужны внештатные недолжностные лица, понимающие разницу между добром и злом, и когда добро зло, и когда зло добро. Миру нужны люди, работающие за гранью. Люди, которые разберутся с небольшими ухабинками и неудобствами. Инцидентиками. В конце-то концов, да почти все ж мы люди. Почти всё время. И почти каждое полнолуние капитан Ангва приходит ко мне, чтоб я подделала ей рецепт для лекарства от её чумки.
Вновь была извлечена жестянка с нюхательным табаком.
Немного погодя, Феофания заметила:
— Чумка – это заболевание, которому подвержены собаки.
— И оборотни, - дополнила Прустиха.
— Ох. То-то я подумала - в ней есть что-то странное.
— Она отлично контролирует своё состояние, имей в виду. Она делит жильё с капитаном Морковью и никого не кусает – хотя, если задуматься, возможно, она кусает капитана Морковь, но слова – серебро, а молчание – золото, уверена, ты согласишься. Иногда то, что законно, при этом неправильно, и порой нужна ведьма, чтоб растолковать, в чём разница. А иногда и медяки, если у тебя правильные медяки. Умным это известно. Глупым – нет. А проблема в том, что глупые бывают ох какими умными. И кстати, Феофания, твои громкоголосые дружки сбежали.
— Да, я знаю.
— Не стыдно ли, не смотря на то, что они честно пообещали Страже остаться? – Прустихе, очевидно, нравилось поддерживать свой противный образ.
Феофания прочистила горло:
— Что ж, - сказала она, - полагаю, Роб в Гроб объяснит тебе, что иногда обещания нужно держать, а иногда нарушать, и нужен фигл, чтобы растолковать, в чём разница.
Прустиха широко осклабилась:
— Ты почти могла бы сойти за городскую, Феофания Болящая.
Если требуется охранять что-то, что не нужно охранять, потому что никому в здравом рассудке не захочется это красть, то капрал Ще́голин Голь из городской стражи – это, за неимением лучшего способа описать его, и в отсутствие веских биологических доказательств обратного, тот, кто тебе нужен. Вот и нынче он стоял во тьме и топтался на трещащих руинах Королевской Головы, выкуривая омерзительную сигарету, изготовленную путём свёртывания вонючих бычков от всех уже выкуренных сигарет в новую бумажку для сигарет и высасывания этой мерзоты до появления первых намёков на дым.
Он так и не заметил руки, снявшей с него шлем, едва ли даже почувствовал удар в голову, который вызвал бы восхищение судмедэксперта, и уж тем более не почувствовал мозолистых ручек, водрузивших шлем обратно, когда они опустили его спящее тело на землю.
— Лады, - захрипел Роб в Гроб шёпотом, озираясь на обугленные головёшки вокруг. – Таперича у нас, вестимо, не богато времени, так что…
— Так, так, так. Так и ведал, что вы, малые мрази, воротитесь сюда, аще я подожду вас достатышно, - сказал голос во тьме. – Пёс возвращается к блевотине своей, а дурак – к глупости своей, так и преступник – на место своего преступления.
Ночной страж, известный как Малый Безумный Артур, чиркнул спичкой, которая, по меркам фигла, была хорошим таким фонарём.
Раздался звяк, когда что-то, по размеру годящееся фиглу в качестве щита, а для человека-полицейского служащее значком, упало перед ним.
— Сие - дабы показать вам, малым дуракам, что я не при исполнении, ясно? Не можу быти полицейским без значка, рази не так? Просто хочу уразуметь, отчего вы, малые лоботрясы, гутарите як положено – ну как я, ибо, вестимое дело, я-то не фигл.
Фиглы посмотрели на Роба, который пожал плечами и сказал:
— Что ты, по-твоему, тогда за чур?
Малый Безумный Артур пропустил пальцами сквозь волосы, и оттуда ничего не выпало.
— Ну, мамка моя да папка молвили мене, что я гном, как оне…
Он остановился, потому что фиглы заухали и в радости зашлёпали себя по ляжкам, каковое мероприятие имеет тенденцию затягиваться надолго.
Малый Безумный Артур понаблюдал за этим, прежде, чем заорал:
— Не нахожу потешным!
— Ты себе-то послухай? – сказал Роб, отирая слёзы. – Ты гутаришь по-фигловски, доподлинно! Рази твои мамка да папка не молвили тебе? Мы, фиглы, рождаемся, ведая, як треба справно гутарить! Блехаться! Як же ж и псина ведае, як лаяти! Ты не може молвить мене, что ты гном! А потом ещё, кубыть, молвишь, что ты эльф!
Малый Безумный Артур посмотрел на свои ботинки.
— Мой отче сделал мене сии ботинки, - сказал он. – И я не нашёл силы молвить ему, что сии ботинки мене не сподобны. Вся семья, вестимо, делала и починяла обувь сотни лет, а мне вовсе не давалося сапожничество, и тогда еднажды все старейшины племени собралися, призвали мене и молвили, что я найдёныш, навроде подкидыша. Оне переезжали на новое стойбище и нашли мене, кро́хошныго малого дитятку, открымшемуся ихнему взгляду и слуху на обочине, прямо возле ястреба-перепелятника, коего я удушил до смерти опосля он утащил мене из колыбели; оне сочли, что он нёс мене домой накормити своих птенцов. Вось старые гномы и склали разом свои клобуки и молвили, что хочь оне шибко довольны дозволить бы мене остаться, бо я способен кусать лисиц до смерти и всё такое, кубыть, пора мене выйти в большой свет и выяснить, кто мой народ.
— Нутык, парень, ты отыскамши его, - сказал Роб, хлопая его по спине. – Справно ты сделал, что послухав партию старых сапожников. То оне молвили тебе мудрые слова, без сумления.
Он помялся и продолжил:
— Одначе, трохи сложно получаесси, что ты – не в обиду буде сказано – полицейский.
Он слегка отпрыгнул назад, просто на всякий случай.
— Что да, то да, - с удовлетворением сказал Малый Безумный Артур. – Вы жо – шайка вороватых пьянчужных негодяев, насмехаесся над законом безо всякого к нему почтения!
Фиглы счастливо закивали, хотя Роб в Гроб заметил:
— Не супротив ли ты прибавлять к сему ‘необузданных’? Не хочется, чтоб нас туто недооценили.
— А что насчёт угона улиток, Роб? – счастливо спросил Вакула Дурень.
— Нутык, - подумал Роб в Гроб. – На самом-то деле дельском, улитышный угон на сей момент ещё только на ранних стадиях разработки.
— Ужель нема в вас ничего хорошего? – отчаянно спросил Малый Безумный Артур.
Роб в Гроб был явно озадачен:
— Мы навроде разумели, что сие и есть наши хорошие стороны, но коли ты сякой придирчивый – мы никогда не крадём у тех, у кого нема грошей, сердца у нас из злата, хотя – чего уж там, в основном из чужого, и мы изобрели горностая глубокой прожарки. А сие идёт в счёт.
— Да как же сие идёт в счёт? – сказал Артур.
— Зато другому бедолаге не пришлось его изобретать. Ты б назвал енто вкусовым взрывом; набираешь полон рот, прочуешь хорошенько – вон тогда и взрыв.
Артур заухмылялся против своей воли:
— У вас, робяты, вовсе нема стыда?
Роб склабился ему под стать.
— Не можу сказать, - ответил он, - одначе ежели и ма, то, верно, оный принадлежит кому-то другому.
— А что ж до бедной малой дивки, запертой снаружи и изнутри в Дозорных казармах? – спросил Артур.
— Ой, та она протянет до утра, - сказал Роб настолько свысока, насколько мог при сложившихся обстоятельствах. – Она суть яга дюжей находчивости.
— Думаешь? Вы, малые мразоты, разнесли весь трактир в пух да прах! Кто може сие поправить?
На этот раз Роб удостоил его более продолжительного и задумчивого взгляда, прежде, чем ответить:
— Что ж, пан полицейский, кажись, ты и фигл, и дозорный. Ну, да так уж устроя́н мир. А вот вопрос для вас обеих в том: ты за́раз и вор, и стукач?
В Дозорных казармах шла смена караула. Кто-то пришёл и застенчиво вручил Прустихе большое такое блюдо с холодными мясными и маринованными закусками, бутылку вина и два бокала. Нервно глянув на Феофанию, страж что-то прошептал Прустихе, и одним движением та вынула из кармана маленькую пачку и сунула ему в руку. Затем вернулась и снова уселась на солому
— Вижу, у него хватило достоинства открыть бутылку и дать вину продышаться, - сказала она, а увидев Феофанин взгляд, пояснила: - У младшего констебля Хопкинса небольшая проблема, о которой он предпочёл бы, чтоб его мать никогда не узнала, а я изготовляю довольно полезную мазь. Разумеется, не беру с него платы. Рука руку моет, хотя в случае Хопкинса я бы предпочла, чтобы он сначала её отскрёб.
Феофания никогда раньше не пила вино; дома иной раз можно выпить пивка или сидорку́, в которых как раз достаточно спирта, чтоб убить противных мелких кусачих существ, но недостаточно, чтобы более чем каплю задуреть.
— Надо сказать, - сказала она, - я никогда не думала, что тюрьма вот такая!
— Тюрьма? Я ж сказала тебе, дорогуша, это не тюрьма! Хочешь знать, что такое тюрьма, посети Танта́шу! Вот уж тёмное место! Здесь стражи не харкают в твою баланду – по крайней мере, когда ты смотришь, в мою точно никогда не харкали, будь уверена. Танталия же – жёсткое место; людям нравится считать, что любой, кого туда упрятали, подумает в следующий раз больше, чем дважды, прежде чем сделать что-то, за что его снова туда упрячут. Сейчас-то там немного прибрались, и не всякий, кто туда попадает, выходит оттуда в сосновом ящике, но стены по-прежнему молчаливо вопят, стенают и взывают к тем, у кого в порядке со слухом. Я, например, слышу. – Она щелчком открыла табакерку. – А хуже, чем вопли, звук певчих канареек в блоке Д, куда запирают тех, кого не смеют повесить. Их упрятывают каждого в одиночную комнатёнку и в компанию дают канарейку. – На этих словах Прустиха взяла пригоршню табака, в такой спешке и таком объёме, что Феофания удивилась, как тот у неё из ушей не полез.
Крышка табакерки захлопнулась.
— Эти люди, заметь, не просто обычные убийцы – о нет, они убивали людей для развлечения, или в жертву богам, или для чего-то ещё, или потому что денёк так себе выдался. Они делали вещи похуже, чем убийство – просто заканчивалось всё обычно убийством. Смотрю, ты к своей говядине не притронулась?... А, ну если ты точно уверена, - Прустиха примолкла, пустив под нож здоровенный кусок сильно засоленной постной говядиной, потом поехала дальше: - Тем не менее, забавно то, что эти жестокие люди ухаживают за своими канарейками и плачут, когда те умирают. Надзиратели говорят, что это лишь притворство; говорят, от их плача мурашки по спине бегают, но я не уверена, что это притворство. Когда я была молода, то работала на побегушках у надзирателей и смотрела на эти здоровенные тяжёлые двери и слушала птичек, и думала, какая же разница между хорошим человеком и человеком настолько плохим, что ни один палач в городе – даже мой папа, который мог вытащить заключённого из камеры и в семь с половиной секунд превратить его в окоченевший труп – не смеет накинуть петлю ему на шею на случай, что тот сбежит из преисподней и вернётся отомстить. – Прустиху передёрнуло, будто она стряхивала воспоминания. – Такова жизнь в большом городе, девочка моя; это тебе не сыром масле кататься, как в дерёвне.
Феофании не очень-то понравилось, что её опять назвали девочкой, но не это было худшее.
— Сыром в масле? – переспросила она. – Не похоже было на сыр в масле, когда я перерезала верёвку висельника.
И ей пришлось рассказать Прустихе о дяде Мелочи и Янтарке. О букете крапивы.
— И твой отец сказал тебе о побоях? – спросила Прустиха. – Рано или поздно, всё сводится к вопросу о душе.
Кушанье было вкусным, и вино удивительно крепким. А солома – намного чище, чем можно было ожидать. День был долог, он наложился на другие долгие дни.
— Давай немного поспим, пожалуйста? Отец говорит, утро вечера мудренее.
Повисла пауза.
— По размышлении, - изрекла Прустиха, - я думаю, что твой отец окажется неправ.
Феофания позволила облакам усталости унести её. Ей снились канарейки, поющие во тьме. Быть может, ей это просто причудилось, но ей казалось, что она на миг проснулась и увидела тень старухи, смотрящей на неё. Это совершенно точно была не Прустиха, которая на тот момент жутко храпела рядом. Очертания держались только миг, затем исчезли. Феофания вспомнила: мир полон предзнаменований, и ты выбираешь те из них, какие тебе по нраву.
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 4:58 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Глава 8

    Глава 8

    Королевская Шея


Феофанию разбудил писк отворяющейся двери камеры. Села и огляделась. Прустиха ещё спала - храпела - аж нос трясся. Поправка: казалось, что Прустиха спит. Она нравилась Феофании - в пределах осторожной подозрительности, но можно ли ей доверять? Иногда та будто… почти… читала её мысли.
— Я не читаю мысли, - Прустиха повернулась к ней.
— Миссис Пруст!
Пруст села и начала вытаскивать солому из одежды.
— Я не читаю мысли, - повторила она, щелчками отправляя солому на пол. – Правда, я обладаю проницательностью, но не сверхъестественной, просто один из тех навыков, что я отточила острее иной бритвы, так что уж ты об этом не забывай. Ради всего святого, надеюсь, нам приготовят завтрак.
— Запросто – что хочите, чтоб мы вам принесли?
Они подняли глаза и увидели фиглов, сидящих наверху на балке и счастливо болтающих ногами.
Феофания вздохнула:
— Если бы я спросила вас, чем вы занимались этой ночью, чтобы вы мне наврали?
— Нисколь нет, нашенской честью фиглов, - Роб положил руку на то место, где, по его мнению, у него находилось сердце.
— Ну что ж, это выглядит убедительно, - Прустиха поднялась на ноги.
Феофания покачала головой и снова вздохнула.
— Нет, всё не так просто. – Она подняла глаза на балку и сказала: - Роб в Гроб, был ли ответ, который ты мне только что дал, правдив? Вопрошаю тебе как яга холмов.
— Да же.
— А этот?
— Да же.
— А этот?
— Да же.
— А этот?
— Же… нутык, только троху малой лжи, вестимо, едва ль даже и лжи - просто кое-что, что нехорошо тебе было бы ведать.
Феофания обернулась к ощерившейся Прустихе.
— НакМакФиглы чуют, что правда настолько драгоценна, что её не следует чересчур выставлять напоказ, - сконфуженно сказала она.
— Ага, народец как раз мне по сердцу. – Опомнившись, добавила: - Если у меня оно есть.
Раздался звук тяжёлых ботинок, чья приближающаяся поступь была не только тяжела, но и очень стремительна, а принадлежат они, как оказалось, высокому тощему стражу, вежливо тронувшему шлем в сторону Прустихи и кивнувшему в сторону Феофании.
— Доброе утро, леди! Меня зовут констебль Пикша, и мне велено передать вам, что вас отпускают с предупреждением. Хотя должен вам сообщить, что, насколько я понимаю, никто толком себе не представляет, о чём вас предупреждать, так что на вашем месте я бы счёл себя предупреждённым в самом общем и широком смысле этого слова, и, надеюсь, подверженным лёгкому наказанию новыми впечатлениями, не в обиду будет, уверен, сказано. – Он кашлянул и продолжил, тревожно глянув на Прустиху. – И командир Вы́мпил просил особо прояснить тот момент, что к вечеру особям, коллективно известным как НакМакФиглы, предписано находиться вне пределов города.
С балки разнёсся хор жалоб от фиглов, которые, по мнению Феофании, были так же хороши в изумлённом негодовании, как в пьянстве и воровстве:
— Ох, не придирались бы вы к нам, кабы б мы были большими!
— То были не мы! Какой-то долговяз сделал сие и утёк!
— Мене тамо и напрочь не было! Спроси их! Их тоже там не было! И иные оправдания сей же породы, вестимо дело.
Феофания застучала оловянной тарелкой по решётке, пока они не смолкли полностью. Потом сказала:
— Пожалуйста, простите, констебль Пикша. Уверена, они все извиняются за трактир… - начала она, и он остановил её жестом руки.
— Если вам нужен совет, мисс, вы просто тихо уйдёте, ни с кем не заговаривая про трактир.
— Но послушайте… мы все знаем, что они разнесли ‘Королевскую Голову’, и…
Констебль снова её остановил:
— Этим утром я проходил мимо ‘Королевской Головы’, и она совершенно точно не была разнесена. На самом деле, там была куча народа. Все в городе рвутся посмотреть. ‘Королевская Голова’ в таком же состоянии, в каком была всегда, насколько я понимаю, с одной только маленькой деталью, а именно – она теперь стоит задом наперёд.
— Как это – задом наперёд? – спросила Прустиха.
— Я имею в виду, что теперь она повёрнута наоборот, - терпеливо объяснил полицейский, - и когда я только что был там, народ уж точно больше не называл её Королевской Головой.
Феофанин лоб наморщился.
— Так… Теперь они называют её Королевской Шеей?
Констебль Пикша улыбнулся.
— Ну, да, я вижу, что вы – хорошо воспитанная молодая леди, мисс, потому что большинство называет её теперь Королевской…
— Терпеть не выношу непристойностей! – сурово сказала Прустиха.
Правда? подумала Феофания. Это-то при том, что половина витрины забита розовыми надувными как их там и другими загадочными товарами, которые мне не удалось хорошенько разглядеть? Но, пожалуй, мир был бы странным, если б мы все были одинаковы, особенно если мы все были как миссис Пруст.
А сверху она слышала легко шелестящий шёпот НакМакФиглов, в котором Вакула Дурень производил больше шума, чем обычно:
— Так я ж вам молвил, что ента хата задом наперёд, я ж молвил, да не, вы не слухали! Я мобыть и дурень, да не глуп!
Королевская Голова, ну или та часть королевской анатомии, которой она теперь была, расположена не очень далеко от Казарм, но ведьмам пришлось пропихиваться сквозь толпы народу, когда они были ещё за версту, и многие из образовывавших толпу держали полулитровые пивные кружки. Прустиха и Феофания носили подбитые сапожными гвоздями ботинки – преимущество для каждого, кто должен пробиться сквозь толпу в спешке – и там, перед ними, была, за неимением лучшего слова – хотя фиглы использовали бы другое слово, и уж конечно фиглы не засомневались бы, использовать это слово или нет – там была самая настоящая Королевская Спина, к вашему успокоению. Человек, который стоял перед чёрным ходом (нынче выполнявшим отводимые входу обязанности) и одной рукой раздавал пивные кружки, а другой принимал деньги, был Ми́лован, трактирщик. Он выглядел ни дать ни взять как кот, угодивший под дождь из мышей. В героическом потуге то и дело умудрялся находить время, чтобы сказать несколько слов тощей, однако целеустремлённой на вид женщине, которая записывала за ним в блокнот.
Прустиха кивнула Феофании:
— Видишь ту? Это мисс Туши Свет из ‘Хроник’, а там, - она указала на высокого человека в форме Стража, - смотри туда, человек, с которым она разговаривает, это командир Городской стражи Вы́мпил. Достойный человек, вид всегда имеет несдержанный, чепухи не потерпит. Это должно быть интересно, поскольку он не любит каких бы то ни было королей; один из его предков отрубил голову последнему королю, который у нас был.
— Какой ужас! А тот этого заслуживал?
Помявшись, Пруст ответила:
— Что ж, если это правда, что нашли в его личном подземелье, то ответ – ‘да’ прописными. Предка командира всё равно судили, ведь отрубание королевских голов неизбежно вызывает некоторое количество критики на этот счёт. Стоя у скамьи подсудимых, он сказал лишь: ‘Даже если бы у зверя была сотня голов, я не утихомирился бы, покуда не сразил каждую из них’. Что было равносильно признанию. Его повесили, а много позже воздвигли памятник, что говорит о природе людской больше, чем захочется знать. Прозвище у него было Старик Каменный Лик, и, как видишь, оно сказалось на потомстве.
Феофания видела, и это потому, что командир намеренно продвигался к ней с лицом человека, у которого много дел, каждое из которых важнее, чем то, что ему предстояло сделать прямо сейчас. Он уважительным кивком приветствовал старуху Пруст и безуспешно пытался не глядеть на Феофанию:
— Ты это сделала?
— Нет, сэр!
— Знаешь, кто это сделал?
— Нет, сэр!
Командир нахмурился.
— Юная леди, если грабитель вламывается в дом, а затем возвращается и кладёт всё на место, преступление по-прежнему совершено, понимаешь? И если здание, которое было сильно повреждено наряду со своим содержимым, на следующее утро обнаруживают сверкающим как с иголочки, хотя и глядящим не в ту сторону, эти тоже – а стало быть, приложившие к этому руку – всё же не перестают от этого быть преступниками. Вот только я понятия не имею, как они называются и, откровенно говоря, поскорее бы мне уже разделаться с этим проклятым делом.
Феофания моргнула. Она не слышала последнего предложения – не то, чтобы слышала, но всё равно поняла его. Должно быть, это пролитые слова! Она глянула на Прустиху, которая с удовольствием кивнула, и в Феофаниной голове тихонько проболталось слово ‘да’.
Вслух же старуха Пруст сказала:
— Командир, на мой взгляд, никакого ущерба на самом деле нанесено не было, учитывая, если я хоть чуть-чуть понимаю, что Милован в настоящий момент ведёт бойкую торговлю в Королевской Спине и вряд ли сильно обрадуется, если она снова станет Королевской Головой.
— Золотые слова! – сказал трактирщик, сгребая деньги в мешок.
Командир Вы́мпил нахмурился, и Феофания уловила слова, которые тот почти, да не сказал: ‘Не быть возвращению короля, покуда я здесь’.
Старуха Пруст всё не хотела угомониться.
— А пускай трактир называют Королевской Шеей? – предложила она. – Особенно раз у него оказалась перхоть, сальные волосы и большой спелый чирей.
К вящему удовольствию Феофании, лицо командира осталось таким же каменным, но она уловила дрожание проболтавшегося слова, которое было ликующим ‘да!’ И в этом момент Прустиха, верившая, что победа обеспечивается любыми доступными средствами, снова вступила в разговор:
— Это Анк-Морпорк, господин Вы́мпил; летом река загорается, и известно, что бывают дожди из рыбы и кроватных каркасов, следовательно, рассуждая во вселенском масштабе, если призадуматься, что уж такого неправильного, если трактир повернулся вокруг своей оси? Большинство его посетителей делают то же самое! Как ваш мальчик, кстати?
Этот невинный запрос сбил командира с панталыку.
— Ох! Он… о, да я… он в порядке. Да-да, в порядке. Вы были правы. Всё, что ему было нужно – газированный напиток и хорошая отрыжка. Могу ли я перемолвить с вами словечко наедине, миссис Пруст?
Взгляд, которым он одарил Феофанию, дал той ясно понять, что ‘наедине’ исключает её, так что она осторожно выбралась из толпы развесёлого, местами слишком, народа, ожидавшего очереди сфотографироваться перед Королевской Шеей, позволила себе слиться с авансценой и послушать, как Роб в Гроб командует взводами, которые от нечего делать его слушали.
— Значит, так, - сказал он, - кто из вас, мразот, решил намалевать настоящую шею на вывеске? Уверен, обычно се не так делается.
— То Вакула, - сказал Большой Ян. – Он считае, народ подумает, что так завсегда и было. Он же, вестимо, дурень.
— Иногда дурость работает, - сказала Феофания.
Она оглянулась… Он был там – человек без глаз, бредущий сквозь толпу горожан, будто те были призраками, но она увидела, что они каким-то образом почувствовали его присутствие; один человек провёл рукой по лицу, будто почувствовав муху; другой шлёпнул себя по уху. И вдруг они… переменились. Когда взгляды их набредали на Феофанию, то глаза сужались, а призрачный фантом направлялся к ней, и вся толпа вдруг превратилась в один хмурый взгляд. Следом за ним явилось зловоние, от которого посерел дневной свет. Как дно пруда, где веками умирают и разлагаются организмы.
Феофания в отчаянии озиралась. Поворот Королевской Головы наполнил улицу любопытством и жаждой. Люди пытались заниматься своими делами, но их зажимала толпа спереди, толпа сзади и, разумеется, личности с подносами и тележечками, которыми кишел город и которые попытаются что-нибудь всучить любому, кто неподвижно стоит на одном месте более двух секунд.
Она чувствовала угрозу в воздухе, но на деле это была больше, чем угроза – это была ненависть, прущая, как грибы после дождя, а человек в чёрном по-прежнему приближался. Он пугал её. Конечно, с ней были фиглы, но, как правило, помощь фиглов оканчивается путешествием из огня да в полымя.
Земля под ней пошевелилась совершенно неожиданно. Заскрежетал металл, и дно выпало из её мира, но только на два с половиной аршина. Пока она пошатывалась в полумраке под мостовой, кто-то протолкнулся мимо неё с радостным ‘Извиняюсь’.
Раздалось ещё больше неизъяснимых металлических шумов, и круглая дыра, теперь находившаяся над её головой, исчезла во тьме.
— Вот так свезло, - промолвил учтивый голос. – Похоже, единственное везение на сегодня. Пожалуйста, постарайся не запаниковать, пока я не зажгу запасной фонарь. Если захочешь паниковать после этого – как душеньке угодно. Держись поближе ко мне, и когда я скажу ‘Иди как можно скорее, задержав дыхание’, так и делай, ради твоего же здравого рассудка, горла и, возможно, жизни. Мне всё равно, понимаешь ты или нет – просто делай так, потому что, может статься, у нас мало времени.
Вспыхнула спичка. Что-то хлопнуло и прямо перед Феофанией засияло зелёным с голубым.
— Только чутка метана, - сообщил невидимый осведомитель. – Не слишком плохо, пока не о чем переживать, но имей в виду – держись рядом!
Зелёно-голубой свет начал стремительное движение, и Феофании пришлось идти быстро, чтобы не отставать, что было нелёгким делом, потому что земля под ботинками попеременно представляла собой гравий, грязь или время от времени какую-то жидкость – такую, природу которой не хочется и устанавливать. Там и сям в отдалении виднелись проблески других загадочных огоньков, словно блуждающие огоньки, порой наблюдаемые на болотной местности.
— Не отставай же! – сказал голос впереди.
Вскоре Феофания утратила всяческую способность ориентироваться в пространстве и, в связи с этим, всякое чувство времени.
Раздался щелчок, и фигура обрисовалась на фоне того, что походило на совершенно обыкновенную дверь, разве что встроенную в арку, так что сама дверь заканчивалась наверху острием.
— Пожалуйста, будь так добра, тщательнейшим образом вытри ноги об коврик сразу за дверью; тут, внизу, не мешает принимать меры предосторожности.
За неподвижной тенью сами по себе зажглись свечи, и теперь они освещали кого-то в тяжёлом плотном одеянии, больших сапогах и стальном шлеме на голове – хотя у неё же на глазах фигура и сняла шлем с осторожностью. Вытряхнула оттуда свою косичку, предполагавшую молодой возраст, однако цвет волос был белый, что предполагало пожилой возраст. Она была, подумала Фаня, одной из тех людей, что сами выбирают себе подходящую и не мешающую им внешность и уже не меняют её до самой смерти. Морщины тоже имели место, и у проводницы Феофании был важный вид того, кто пытается думать сразу о нескольких вещах; а судя по взгляду на её лице, она пыталась думать сразу обо всём. В комнате был маленький стол, набор с заварочным чайником, чашками и горкой кексиков под глазурью.
— Да ты заходи, заходи, - сказала женщина. – Добро пожаловать. Ах где ж мои манеры? Меня зовут мисс… Кузница, на ближайшее время. Миссис Пруст, полагаю, обо мне упоминала? А ты сейчас находишься в Недвижимом Неимуществе, то есть, очень может статься, в самом движимом месте в мире. Хочешь чаю?
Всё начинает казаться как-то лучше, когда мир перестаёт вертеться и перед тобой возникает тёплый напиток, пусть и на старом ящике.
— Прошу прощения, это не дворец, - сказала Кузница. – Никогда не живу здесь дольше нескольких дней за раз, но мне очень надо бывать поближе к Университету и располагать совершенным уединением. Понимаешь, это был маленький домик за стенами Университета, а волшебники просто выбрасывали все отходы своих экспериментов за стену: прошло время, и разнообразные ингредиенты магического мусора начали взаимодействовать между собой, вступив в то, что я могу описать только как непредсказуемую реакцию. Так вот, из-за говорящих крыс, бровей, вымахавших у окрестного населения до сажени, сапогов, разгуливающих самих по себе, окрестное население и сбежало, как и их сапоги. А поскольку больше жаловаться стало некому, Университет просто стал выбрасывать ещё больше всего за стену. В этом отношении волшебники – как коты, ходящие в туалет; только ушёл от туалета - как туалета больше нету. Конечно, с тех пор всё это дело превратилось в общедоступную свалку – чуть ли не кто угодно прибегал, швырял через стену чуть ли не что угодно и очень быстро уносил ноги, часто преследуемый сапогами, но не всегда успешно. Не желаешь ли кекса? Не волнуйся, я купила их у надёжного пекаря завтра, так что знаю, что они свежи, да и я по большей части приручила магию вокруг год назад. Было не слишком сложно; магия – в значительнейшей степени дело равновесия, но ты, конечно, и сама это знаешь. Короче, суть в том, что здесь такой магический туман над этим местом, что я сомневаюсь, что даже боги могут видеть сквозь него. – Кузница тактично съела полкекса, вторую половину удерживая в равновесии на блюдце. Она наклонилась ближе к Фане: - Каково это, Феофания Болящая, когда целуешь Зимодува?
Феофания поглядела на неё:
— Слушай, я его просто клюнула в щёчку, ладно? Уж точно без языка! – Потом сказала: - Ты – та, о ком миссис Пруст сказала, что она меня найдёт?
— Да. Будем надеяться, это очевидно. Могла бы прочитать тебе длинную и сложную лекцию, - отрывисто продолжила она, - но, думаю, лучше, если расскажу тебе историю. Знаю, тебя обучила бабушка Яроштормица, а она тебе скажет, что мир соткан из историй. Нужно признаться, что эта – из пренеприятных.
— Ну я же ведьма. Видала я пренеприятности.
— Может, ты так и думаешь, - сказала Кузница. – Но теперь я хочу, чтобы ты нарисовала в своём воображении картину более чем тысячелетней давности и представила мужчину, всё ещё молодого. Он – охотник на ведьм, как тогда говорили – ведьмолов, который сжигает книги и пытает людей, потому что люди старше и намного подлее него сказали ему, что это то, чего от него хочет Великий Ом. И в тот день он находит женщину, которая оказывается ведьмой – она красива, потрясающе красива, что довольно необычно среди ведьм, по крайней мере, в те дни…
— Он в неё влюбился, да? – перебила Феофания.
— Конечно, - ответила мисс Кузница. – Мальчик встречает девочку – один из сильнейших двигателей причинно-следственной связи нарратива во всей Выселе́нной, или, как выразились бы некоторые, ‘Это должно было произойти’. Мне бы хотелось продолжить без твоих перебиваний, если не возражаешь.
— Но ему придётся её убить, да?
Кузница вздохнула.
— Коль скоро ты спрашиваешь – не обязательно. Он думает, что если спасёт её и они смогут добраться до реки, то, может, у них будет шанс. Он сбит с толку, запутался. Никогда раньше он не испытывал подобных чувств. Ему на самом деле впервые в жизни приходится думать самому за себя. Неподалёку стоят лошади. Несколько стражей, ещё арестанты, воздух полон дыма от груды горящих книг, из-за этого у людей слезятся глаза.
Феофания подалась вперёд, следуя за нитью повествования и пытаясь угадать конец заранее.
— Поблизости – несколько подмастерьев, которых он обучает, а также несколько очень высокопоставленных санов Омнианской церкви, прибывших сюда наблюдать и благословить процесс. И наконец, присутствует энное число людей из близлежащей деревни, которые издают очень громкие одобрительные восклицания, потому что убить собираются не их и, в общем-то, у них тут мало развлечений. На самом деле, просто ещё один обычный рабочий день при исполнении должностных обязанностей, кроме того, что девушка, привязанная к столбу его подмастерьями, встретилась с ним глазами и теперь очень внимательно наблюдает, ничего не говорит, ни словечка даже не крикнет, пока – нет.
— А у него есть меч? – спросила Феофания.
— Да, есть. Можно продолжать? Хорошо. Так вот, он направляется к ней. Она уставилась на него - не кричит, просто наблюдает, и он думает… о чём же он думает? Он думает: ‘Смог бы я бросить вызов двум стражам? Окажут ли подмастерья повиновение мне?’ А затем, по мере приближения, ему становится интересно, смогли бы они пробраться к лошадям во всём этом дыму. И это мгновение, казалось, навечно замёрзло во времени. Великие события ожидают его решения. Простое действие – момент истины – и история изменится, и ты небось думаешь, что история зависит от того, что он сделает дальше. Но видишь ли, не важно, о чём он думает, потому что она знает, кто он и что он уже сделал, знает о тех плохих вещах, которые он совершил и которыми прославился, и пока он идёт к ней, не определившись до конца, она знает его настоящего, знает, кто он таков на самом деле, даже если он желает не быть таким, и плавно протягивает обе руки сквозь корзину из ивовых прутьев, которую закрепили вокруг неё, чтобы держать ей спину прямой, затем хватает его, и держит крепко, когда факел падает на политые маслом дрова и языки пламени взмывают вверх. Она так и не отводит от него глаз и не ослабляет хватки… Не желаешь ли долить в чашку свежего чая?
Феофания отморгалась от дыма, языков пламени и потрясения:
— И откуда ты так много об этом знаешь, скажи на милость?
— Я была там.
— Тысячу лет назад?
— Да.
— Как ты туда попала?
— Пришла, - растолковала Кузница. – Но суть не в этом. Суть в том, что тогда наступила смерть – и произошло рождение – того, что мы называем Искусным Ведьмоловом или Искусным Мужем, чаще для краткости Искусником. Начать с того, что он всё ещё был мужем. Весь в чудовищных ожогах. Которые долго не проходили. И охота на ведьм продолжилась – ох, и как продолжилась. Непонятно, кого другие охотники на ведьм боялись больше: ведьм или гнева Искусника, когда они не находили ему ведьм, которых он требовал, а поверь мне, когда кому-то на пятки наступает Искусник, этот кто-то найдёт столько ведьм, сколько тот захочет, это да.
Но и самому Искуснику всегда удавалось находить ведьм. Было потрясающе. Стоит себе такая тихая деревушка, где все живут в разумных пределах нормально и никто никаких ведьм в глаза не видывал. И вдруг прибывает Искусник, и внезапно повсюду оказываются ведьмы - к сожалению, ненадолго. Он верил, что ведьмы были причиной чуть ли не вообще всех несчастий и бед, что они крали младенцев и колдовали, чтоб жёны убегали от мужей и молоко кисло. Наверное, мой любимый перл – что ведьмы отправлялись в море в яичной скорлупе, чтобы потоплять честных моряков. – Тут Кузница подняла руку. – Нет, не говори, что даже для маленькой ведьмы невозможно залезть в скорлупу, не размозжив её, ведь это то, что мы в нашем ремесле называем логическим аргументом и, следовательно, никто из хотевших верить, что ведьмы топят корабли, не обратил бы на него никакого внимания.
Конечно, так не могло продолжаться. Люди могут быть очень глупыми и легко поддаваться запугиванию, но иногда находятся люди, которые не настолько глупы и пугливы, так что Искусника вышвырнули из этого мира. Выкинули как мусор, коим он и был…
Но это не стало его концом. Такой великой, такой страшной была его ненависть ко всему, что он считал колдовством, что он каким-то образом умудрился выжить - даже оставшись в итоге без тела. Хоть и не стало у него больше ни кожи, ни костей, его ярость была таковой, что он продолжил жить. Возможно, в виде фантома. То и дело находя кого-нибудь, кто впускает его в себя. Хватает таких, чьи ядовитые разумы отворятся перед ним. А есть и те, кто лучше будет стоять за злом, чем перед ним, вот один из них и написал для него книгу, известную как ‘Костёр ведьм’.
Но когда он завладевает телом – а поверь, в прошлом находились неприятные личности, думавшие, что их ужасные амбиции продвинутся к осуществлению, если они позволят ему это сделать – владелец тела вскоре обнаруживает, что совсем ничего не контролирует. Они становятся частью его. И только когда становится слишком поздно, они осознают, что бежать уже некуда, спасаться некуда, кроме как смертью…
— Туда втечёт по вене яд, куда добро пожаловать, - сказала Феофания. – Но похоже, оно может втечь вне зависимости от наличия приглашения.
— Прошу прощения за банальность, но: молодчинка. Ты хороша, как о тебе и говорят. От Искусника теперь действительно не осталось ничего физического. Ничего, что можно было бы увидеть. Ничего, чем можно обладать. И хоть он зачастую и убивает тех, кто были так щедры в своём гостеприимстве, похоже, он, тем не менее, по-прежнему процветает. Не обременённый телом, которое он мог бы назвать своим собственным, он перемещается с поветрием и, полагаю, каким-то образом спит. И если он спит, то я знаю, что ему снится. Ему снится красивая молодая ведьма́чка, могущественнейшая из всех ведьм. Он думает о ней с такой ненавистью, что, согласно теории эластичных струн, эта ненависть облетает вокруг вселенной и возвращается с другой стороны, так что походит на своего рода любовь. Он хочет вновь её увидеть. В каковом случае она почти наверняка умрёт.
Некоторые ведьмы – ведьмы из настоящей плоти и крови – пытались бороться с ним и побеждали. А иногда пытались и умирали. А затем однажды девушка по имени Феофания Болящая из-за своей непокорности поцеловала Зимодува. Чего, надо сказать, никто раньше никогда не делал. И Искусник проснулся. – Кузница поставила чашку. – Будучи ведьмой, ты знаешь, что в тебе не должно быть страха?
Феофания кивнула.
— Что ж, Феофания, ты должна освободить для него местечко – для контролируемого страха. Мы полагаем, голова важна, а мозг восседает как монаршая особа на троне тела. Но тело также могущественно, и мозгу без него не выжить. Если Искусник захватит твоё тело, не думаю, что ты сможешь с ним бороться. Он будет чем-то, чего ты раньше никогда не встречала. Попасться – значит так или иначе умереть. Что хуже, стать его тварью. В каковом случае, смерть превратится в долгожданное освобождение. А вот тебе и суть, Феофания Болящая. Он просыпается, путешествует с ветром, ищет её. Ищет тебя.
— По кращей мере, мы её сыскали, - сказал Роб в Гроб. – Она в ентой гнойной помойке.
Фиглы стояли с открытыми ртами перед пузырящейся, гноящейся массой Недвижимого Неимущества. Загадочные субстанции булькали, образовывали воронки и взрывались под строительным мусором.
— Войтить туда - верна смерть, - сказал Малый Безумный Артур. – Неминуюча смерть! Вы будете обречены.
— Да же, мы все будем обречены рано али поздно, - с весельцой ответил Роб в Гроб. Чихнул. – Что за чур сея вонь?
— Прости, Роб, се от мене, - повинился Вакула Дурень.
— Та не, твой запах мне вестим, - сказал Роб. – Но я ведаю, что чуял сей запах ране. Тот нескладный бродила, коего мы учуяли на дороге? Помните? Весь в чёрном. Коему оченно не хватае по части очей. Нехай ему пусто буде, як и у него в очах. И я припоминав, он потреблял дюже поганые слова к нашей большой малой яге. Моя Гвиневрышка молвила, что нам треба держатыся близ большой малой яги, и я считаю, что того мразоту треба отмыть.
Малый Безумный Артур поспешил предупредить:
— Но-тка, Роб, ты идёшь туда противозаконно, ведаешь? – Он указал на древний, полурасплавившийся знак, на котором виднелись едва различимые слова: ДОСТУП СТРОГО ВОСПРЕЩЁН. ВХОД ПО ОРДЕРУ.
Роб в Гроб уставился на знак.
— Да же, таперича ты не оставляе мене выбора, - сказал он, - ты заставил мене вспомянуть, что мы все уже мертвы (20). В атаку!
Образовались десятки вопросов, которые Фане хотелось задать, но один из них пробился на самый верх:
— Что случится, если Искусник меня настигнет?
Кузница поглядела на потолок.
— Ну, полагаю, что с его точки зрения это будет во многом как свадьба. С твоей точки зрения, это будет во всём как смерть. Нет - хуже, ведь ты будешь внутри, созерцать изнутри, что он может сделать, обладая всеми твоими силами и навыками, всем людям, которых ты знаешь. А последний кекс мы уже съели?
Не стану я показывать свой страх, сказала про себя Фаня.
— Рада слышать это, - сказала Кузница вслух.
Фаня подскочила в ярости:
— Не смей делать этого, Кузница!
— Уверена, что был ещё один кекс, - сказала Кузница, и добавила: - Вот это дух, Феофания Болящая.
— Знаешь, я всё-таки победила роителя. Могу о себе позаботиться.
— А о своей семье? Обо всех своих знакомых? Оградишь их от нападения, о котором они даже не подозревают? Не понимаешь ты. Искусник – не человек, хотя однажды был им, а теперь он даже не призрак. Он – идея. К сожалению, он – идея, для которой настало время.
— По крайней мере, я узнаю, когда он рядом, - задумчиво ответила Феофания. – Появляется ужасная вонь. Даже хуже, чем от фиглов.
Кузница кивнула:
— Да, она идёт из его разума. Это запах гниения – гниения мыслей и деяний. Твой разум его воспринимает, но не знает, как обрабатывать, поэтому распознаёт как вонь. Все склонные к магии могут её чувствовать; но когда люди сталкиваются с ней, она их меняет, делает немного похожими на него. Так что неприятности идут за ним следом.
Феофания точно знала, о каких неприятностях идёт речь, хоть её воспоминания мгновенно перенесли её назад во времени, до того момента, как Искусник в очередной раз пробудился.
Мысленным взором увидела она обугленные по краям куски, летающие вперёд-назад по позднеосеннему ветру, вздыхающему с отчаянием, которое она различала мысленным слухом, а хуже всего, о да, хуже всего то, что её мысленный нюх учуял резкую, едкую вонь древней полусгоревшей бумаги. В её памяти некоторые из обрывков были развеяны безжалостным ветром как мотыли, прихлопнутые и сломанные, но не оставляющие безнадёжных попыток полететь.
На них были звёзды.
Люди маршировали под грубую музыку и грубо выволокли на улицу сумасшедшую старуху, единственным преступлением которой, насколько понимала Феофания, было отсутствие зубов и старческий запах.
Они бросали камни, разбивали окна, убили кота, и всё это было сделано хорошими людьми, вежливыми людьми, людьми, которых она знала и каждый день встречала, и они сотворили все эти вещи, о которых, даже сейчас, никогда не говорили. То был день, каким-то образом исчезнувший из календаря. И в тот день, с пригоршней обугленных звёзд, не зная, что это она такое делает, но полная решимости сделать это, она стала ведьмой.
— Говоришь, другие с ним боролись? – обратилась она к Кузнице. – Как им это удалось?
— Был ещё последний кекс в пакете, надписанном именем пекаря, я уверена. Ты же не на нём сидишь? – Кузница прочистила горло и сказала: - Потому что они были очень могущественными ведьмами, потому что понимали, что значит быть могущественной ведьмой, потому что не упускали ни единой возможности, использовали любые уловки и, кажется, умели понять разум Искусника прежде, чем он понимал их. Я затратила много времени и труда, чтобы узнать об Искуснике, - добавила она, - и что я тебе скажу наверняка, так это то, что убийство Искусника требует искусства. Тебе придётся искуситься больше него.
— Да не такой уж он искусный, раз ему понадобилось всё это время, чтоб меня найти, - возразила Фаня.
— Да, это меня озадачивает, - ответила Кузница. – И должно озадачивать тебя. По моим оценкам, это должно было занять у него очень много времени. Всяко больше двух лет. Либо он очень умён – а откровенно говоря, ему нечем быть умным – либо что-то ещё как-то привлекло тебя к его вниманию. Я б сказала, кто-то, связанный с магией. Знаешь каких-нибудь ведьм, которые с тобой не дружат?
— Точно нет. Хотя бы некоторые ведьмы из тех, что его побеждали, ещё живы?
— Да.
— Я вот думаю, если я такую найду – может, она мне расскажет, как сделала это?
— Я уже сказала тебе. Он – Искусник. Почему бы он должен дважды попасться на одну и ту же удочку? Тебе придётся найти свой собственный способ. Те, кто тебя учили, меньшего от тебя и ожидать не стали бы.
— Это же не какая-то проверка? – спросила Фаня, и тут же устыдилась того, как жалко это прозвучало.
— Не помнишь, что ли, как говорит бабушка Яроштормица? – спросила Кузница.
Всё – проверка. – Они сказали это одновременно в один голос, посмотрели друг на дружку и рассмеялись.
В каковой момент раздался пронзительный вопль. Кузница открыла дверь, и маленький белый цыплёнок вошёл в неё, с любопытством огляделся и взорвался. На его месте оказался лук репчатый, полностью оснащённый мачтой с парусами.
— Прости, что пришлось это лицезреть. – Кузница вздохнула. – Боюсь, это происходит постоянно. Понимаешь, Недвижимое Неимущество никогда не пребывает в неподвижности. Вся эта магия, комканая внахлёст, обрывки заклинаний, наматывающиеся на другие заклинания, от чего порождаются целые новые заклинания, которые никому никогда даже и в голову не приходили… хаос. В нём в случайном порядке порождается новое. Вчера я нашла книгу по выращиванию хризантем, вилами по воде писаную. Можно было бы подумать, что чутка расплескается – ан нет, держится, пока магия вся не иссякнет.
— Не повезло цыплёнку, - взволнованно сказала Фаня.
— Ой, уж будь уверена, пару минут назад это не был цыплёнок, а сейчас ему наверняка доставляет удовольствие быть мореходным овощем. Теперь ты, наверное, понимаешь, почему я не провожу здесь внизу слишком много времени. У меня однажды был случай с зубной щёткой, который я теперь не скоро позабуду.
Она распахнула дверь ещё шире, и Феофания узрела ведьмаческий бардак.
Вне всякого сомнения, то был бардак. (21)
По крайней мере, изначально был он, и она по ошибке приняла его за груду мусора.
— Удивительно, что можно найти у себя в карманах, когда живёшь на свалке магических запчастей, - спокойно сказала Кузница.
Феофания снова уставилась на гигантский бардак:
— А это случаем не лошадиный череп? (22) А это не ведро головастиков?
— Да. Что-нибудь живое всегда пригодится, как думаешь?
Феофанины глаза сузились:
— Но это же посох волшебника, разве нет? Я думала, он перестаёт работать, как только к нему прикасается женщина!
Кузница улыбнулась:
— Ну, мой у меня ещё с колыбели. Если знать, где искать, то можно увидеть отметины, которые я оставила, когда у меня резались зубы. Это мой посох, и он рабочий, хотя надо сказать, что он заработал лучше, когда я сняла набалдашник. От него всё равно никакого толку, а равновесие нарушает. Так, может, прекратишь стоять с разинутым ртом?
Феофанин рот сомкнулся, затем снова разомкнулся, как на пружине. До неё дошло – и не пешком, а долетело на метле, будто грош грохнулся горошиной с пригожей Луны и огорошил её.
— Ты – это она? Да точно ты она! Эскарина Коваль, так? Единственная женщина, которой когда-либо удавалось стать волшебницей!
— Полагаю, что глубоко внутри я она и есть, но всё это было давно и неправда, и знаешь, я никогда особо не ощущала себя волшебницей, так что никогда мне особо дела не было, что там говорят. В любом случае, посох у меня есть и никто у меня его не заберёт. – Эскарина подумала, сказать или нет, и продолжила: - Это то, чему я научилась в Университете: быть собой – той, кем я являюсь, и не волноваться по этому поводу. Это знание уже само по себе есть незримый магический посох. Слушай, мне не особо хочется об этом говорить. Навевает плохие воспоминания.
— Прости, пожалуйста, - сказала Фаня. – Просто не могла остановиться. Мне очень жаль, если я вызвала к жизни страшные воспоминания.
Эскарина улыбнулась.
— Страшные-то – это не страшно. С хорошими вот бывает трудно разобраться. – В бардаке раздался щелчок. Эскарина встала и направилась туда. – Ох, конечно, только ведьма, соорудившая бардак, сможет в нём разобраться, но можешь мне поверить, когда я говорю, что поворот черепа и положение подушечки для булавок вдоль оси вращающегося колеса означают, что он очень близко. На самом деле, почти над нами. Или, может, хаотичная магия этого места его путает – ему кажется, что ты везде и нигде, так что скоро он уйдёт и попытается напасть на след где-нибудь в другом месте. И, как я упоминала, пока он идёт по следу, то питается. Проникнет в чью-нибудь дурную голову – и тогда какая-нибудь старушенция или девочка, носящая очень опасные сектантские символы без малейшего представления об их истинном смысле, внезапно окажутся затравлены толпой. Будем надеяться, они умеют бегать.
Феофания в недоумении посмотрела на неё:
— И происходящему виной буду я?
— Это саркастическое нытье девочки или риторический вопрос ведьмы, живущей по принципу ‘помоги себе сам’?
Феофания начала было отвечать и осеклась.
— Ты ведь можешь путешествовать во времени.
— Да.
— Тогда ты знаешь, что я отвечу?
— Ну, не так всё просто, - к вящему удивлению и, надо сказать, радости Феофании, Эскарине явно стало неуютно. – Я знаю, что есть – давай-ка посмотрим – пятнадцать разных ответов, которые ты можешь придумать, но я не знаю, какой именно ты выдашь, в силу теории эластичных струн.
— Тогда всё, что я скажу – спасибо тебе большое. Прости, что отняла у тебя время. Но мне надо двигаться дальше; так много надо сделать. Знаешь, что за время?
— Да. Это способ описания одного из умозрительных измерений четырёхмерного пространства. Но ты хотела узнать, что сейчас десять сорок пять.
Феофания нашла это непостижимо сложным способом ответа на вопрос, но только она открыла рот, чтобы сказать об этом, как бардак развалился и дверь распахнулась, впустив внутрь табун бегущих цыплят – которые, однако, не взрывались.
Эскарина схватила Фаню за руку и заорала:
— Он нашёл тебя! Не знаю, как!
Цыпа полуподпрыгнула, полувспорхнула, полукувырнулась на развалины бардака и закукарекала! Кукарека́ться-мать-твою-потроха́ться!
Цыплята взорвались, превратившись в фиглов.
По большому счёту, большой разницы между цыплятами и фиглами нет, поскольку и те, и те бегают повсюду кругами, создавая шум. Важным различием, однако, является то, что цыплята редко бывают вооружены. Фиглы же, в свою очередь, вооружены всегда, и как только они стряхнули последние перья, то от стыда начали драться друг с другом – в том числе чтобы чем-то заняться.
Эскарина только глянула на них и пнула по стене за своей спиной, отчего взору открылась дыра, через которую мог пролезть человек, и отрывисто бросила Фане:
— Вперёд! Уведи его отсюда! Живо садись на помело и улетай! Обо мне не беспокойся! Не бойся, с тобой всё будет в порядке! Ты должна спасти себя сама.
Тяжёлый, неприятный дым заполнял комнату.
— Что ты имеешь в виду? – выдавила Феофания, борясь с помелом.
— Улетай!
Даже бабе Яроштормице не удавалось настолько подчинять своим приказам Феофанино тело.
Она улетела.

________________________________________________

Примечания:

(20) По правде, НакМакФиглы верят, что мир – такое чудесное место, что дабы изначально попасть в него, они должны были быть очень хорошими в прошлой жизни, а теперь попали в своего рода рай. Разумеется, иногда и они умирают – даже тут, но предпочитают думать об этом как о перерождении. Многочисленные теологи рассуждают на тему того, что это очень глупая мысль, которая, однако, определённо приносит своим адептам больше радости, чем многие другие верования.

(21) Ведьма устраивает бардак из всего, что завалялось в карманах, но если её заботит, как она выглядит со стороны, то она уделяет внимание тому, что ‘случайно’ оказывается в её карманах. Принцип работы бардака это особо не изменит, но если рядом есть другие люди, то загадочный орех, интересный кусок древесятины, шнурок и серебряная булавка представят ‘ведьму’ в куда более выгодном свете, чем, скажем, лопнутый шнурок, оторванный кусочек бумажного пакета, полпригоршни всякой всячины и ужасного пуха, и платок, которым пользовались столько раз, что, о ужас, складывать его приходится обеими руками. Фаня обычно целиком отводила один из карманов под составляющие компоненты бардака, но если Коваль составляла свой бардак таким же образом, то карманы у неё должны быть шире шкафа – бардак почти касался потолка.

(22) Лошадиный череп всегда выглядит страшно, даже если кто-то накрасит ему губы помадой.
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 5:12 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Глава 9, часть 1

    Глава 9

    Герцогиня, повариха


Феофания любит летать. Она скорее против того, чтобы находиться в воздухе. По крайней мере, выше своей головы при пешеходном передвижении. Однако, чаще всего Феофания находится выше своей головы, ибо смехотворно, да и не пристало представительнице ведьмачества как ремесла в целом, когда люд лицезрит её летящей столь низко, что ботинки задевают верхушки муравейников. Люди смеются и иногда показывают пальцами.
Но теперь, направляя помело сквозь порушенные дома и мрачно булькающие водоёмы, она до боли тосковала по открытому небу. Какое же облегчение она испытала, выскользнув наконец из-за штабелей битых зеркал, чтобы увидеть чистый дневной свет, хоть и вынырнула прямо возле знака, гласящего: ЕСЛИ ВЫ ДОСТАТОЧНО БЛИЗКО, ЧТОБЫ ПРОЧЕСТЬ ЭТОТ ЗНАК, ТО ВАС ПРАВДА, ПРАВДА НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ.
Это было последней каплей. Она накренила помело до отказу, пропахав рытвину в грязи, и стремительным домкратом взмыла в небеса, отчаянно вцепившись в затрещавший ремень, чтоб не соскользнуть.
И услышала голосок:
— В данный момент мы, вестимое дело, маем возможность наблюдать турбулентность. Аще глянете вправо да влево, то узрите, что аварийные выходы отсутствуют…
Говорящий был прерван другим голосом:
— Вообще-то, Роб, у помела аварийных выходов, вестимо дело, со всех сторон, куда ни кинь взор.
— Да же, - сказал Роб в Гроб, - однакось во всём должен быть стиль. Аще просто ждати, покуда приземлимся да сойдём, будем глядеть дураками.
Феофания держалась, стараясь не слушать и не пинать поджатыми ногами фиглов, у которых напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения, потому что им, как обычно, казалось, что они опаснее любой другой угрозы. Наконец, ей удалось выровнять полёт метлы, и она рискнула глянуть вниз. Похоже, шла драка снаружи того, чем бы оно теперь ни было, чему горожане выбирали новое имя вместо ‘Королевской Головы’, а вот Прустихи и след простыл. Городская ведьма – женщина находчивая, правда же? Прустиха сама о себе позаботится.
Прустиха как раз этим и занималась – заботилась о себе, удирая со всех ног. Только учуяв опасность, она ни секунды не медля направилась в ближайший переулок, пока вокруг густел туман, похожий на дым с копотью. Город всегда полон тумана, дыма и копоти – как раз плюнуть для приноровившейся ведьмы. Это дыхание города, причём его дурное дыхание, она умела играть на нём, словно на сотканном из тумана рояле. Сейчас она оперлась на стену и перевела своё собственное дыхание.
Она чувствовала, как что-то нарастает подобно грозовому раскату в городе, который в иное время бывал беспрецедентно толерантен. Любая женщина, даже просто похожая на ведьму, превратилась в мишень. Ей оставалось надеяться, что старые уродливые женщины будут повсеместно в такой же безопасности, как она. В следующий миг мужчины вырвались из тумана - один держал длинную палку, другому палка была не нужна, потому что он был здоровый и сам себе палка. Когда мужчина с палкой побежал к ней, старуха Пруст топнула ногой по мостовой – камни у него под ногами вздыбились так, что он отправился в воздушное путешествие и безопасно приземлился с треском на свой подбородок, а палка укатилась прочь.
Прустиха скрестила руки и зыркнула на здоровяка. Тот не был так глуп, как его друг, но кулаки его сжимались и разжимались, и она знала, что это лишь вопрос времени. Она снова топнула ногой по камням, прежде, чем он наберётся храбрости.
Здоровяк пытался вычислить, что может случиться дальше, но никак не ожидал, что конная статуя (23) лорда Альфреда Коррозии – знаменитого отважными и доблестными поражениями во всех военных кампаниях, в которых он когда-либо принимал участие – галопом вырвется из тумана на бронзовых копытах и лягнёт его промеж ног с такой силой, что он улетит назад и ударится головой о фонарный столб, после чего съедет на землю.
Прустиха узнала в нём покупателя, который иногда приобретал у Дэрека чесоточный порошок и взрывающиеся сигары; не годится убивать покупателей. Она подняла его, стонущего, за волосья и прошептала на ухо:
— Тебя здесь не было. И меня. Ничего не случалось, и ты этого не видел.
Она подумала и, ничего личного – просто бизнес – добавила:
— И когда ты в следующий раз будешь проходить мимо универмага шуток ‘Престиж’, то будешь пленён его разнообразием чрезвычайно юморных розыгрышей для всей семьи и новой коллекцией озорных шуток Тузика ‘Жемчужины тротуара’ для знатоков, которые серьёзно относятся к своему смеху. С нетерпением ждём возможности удовлетворить твои покупательские запросы. Постскриптум: наша новая линейка взрыв-сигар ‘Удар молнии’ доводит до одного смеха за сигару, также не пропустите наш изумительно весёлый резиновый шоколад. Удели минуту и пробегись взглядом по предметам джентльменского набора первой необходимости, чтобы не пропустить всё, что есть лучшего в ассортименте помад для усов, кружек с подставкой для усов, смертельно острых бритв, линейки первоклассных сортов нюхательного табака, щипчиков для волос в носу с подкладкой из чёрного дерева и пользующихся постоянным спросом железистых штанов в одноцветной обёрточной упаковке с ограниченным предложением по одной паре на покупателя.
Довольная, Прустиха отпустила голову обратно и со вздохом признала, что находясь в бессознательном состоянии, люди не способны совершать покупки, поэтому переключила своё внимание на стонущего бывшего владельца палки.
Ну да, виноват человек без глаз, подумала она, пожалуй, это их оправдывает, но Прустиха не славилась всепрощающей натурой.
— Туда втечёт по вене яд, куда добро пожаловать, - проговорила она.
Щёлкнула пальцами, затем взобралась на бронзовую лошадь, заняла холодное, но удобное место на заднем колене лорда Коррозии. Лязгая и ворча, бронзовый конь удалился в скопление густого тумана, тянувшегося за Прустихой аж до самого её магазина. Тем временем в оставленном ею проулке меж домами казалось, что идёт снег, пока при ближайшем рассмотрении не обнаруживалось, что падающая с неба на лежащие без сознания тела субстанция перед этим находилась в желудочно-кишечных трактах голубей, которые теперь по команде Прустихи слетались в одну большую стаю из всех кварталов города. Она услышала их и улыбнулась с мрачненькой удовлетворённостью:
— У нас на районе мы не ждём у моря погоды!
Феофания почувствовала себя лучше, когда дым и зловоние города снова остались позади. Как они живут с таким запахом? подумала она с любопытством. Это хуже, чем фигловский смох (24).
Но теперь под ней неслись поля, и хотя дым от горящего жнивья доставал и досюда, он был во сто крат благоуханней мира в пределах городских стен.
И Эскарина Коваль там жила… то есть, иногда там жила! Эскарина Коваль! Всамделишная! Феофанин разум нёсся под стать помелу. Эскарина Коваль! Каждая ведьма что-нибудь да слышала про неё, но не найдётся и двух ведьм, мнения которых на её счёт сходятся.
Госпожа Тик говорила, что Эскарина – девочка, которой по ошибке достался посох волшебника!
Первая ведьма, которую обучила бабушка Яроштормица! Которая и устроила её в Незримый Университет, передав тамошним волшебникам часть своего - то есть, бабушкиного - сознания. Большущую такую часть, если послушать отдельные рассказы, включающие в себя сказания о магических битвах.
Госпожа Баланс заверила Фаню, что она – своего рода сказка.
Госпожа Предатель сменила тему разговора.
Тётя Ох заговорщически постучала по крылу ноздри и прошептала: ‘Меньше знаешь – крепче спишь’.
Аннаграмма же важно заверяла всех молодых ведьм, что Эскарина существовала, но умерла.
Но была одна история, которая просто не шла из головы, жимолостью переплелась вокруг правды и лжи. Она гласила, что в молодости Эскарина повстречала в Университете молодого человека по имени Симоний, которого, казалось, боги прокляли почти всеми возможными недугами, какие только бывают у людей. Но, так как у богов есть чувство юмора, хоть и странное, они наделили его способностью понимать, скажем так, всё. Он едва мог ходить без посторонней помощи, но был таким выдающимся человеком, что умудрялся хранить в своей голове целый университет. Волшебники с бородами до пола сбивались в табун, чтобы послушать, как он говорит о пространстве, времени и магии так, будто они – часть единого целого. Молодая Эскарина кормила его, мыла, помогала передвигаться и училась от него – скажем так – всему подряд. И пошли слухи, что она научилась секретам, по сравнению с которыми могущественнейшая магия была не более, чем уловками фокусника. И история оказалась правдива!
Феофания беседовала с этой историей, ела с ней кексы, и оказалось, что действительно есть женщина, умеющая путешествовать сквозь время и делать так, что оно принимало от неё приказы. Вот это да!
Было и кое-что странное в Эскарине – ощущение того, что она не вся была здесь, но каким-то образом одновременно повсюду; в этот момент Феофания узрела Мел на горизонте, неясный и загадочный, словно выкинутый на берег моря кит. Лететь всё ещё было далеко, но сердце подскочило.
Это её земля, она знает каждый её дюйм, и какая-то часть её всегда пребывает здесь. Здесь она может выстоять лицом к лицу с чем угодно. Как может Искусник, какой-то древний фантом, победить её на её собственной земле? Здесь её родные, которых больше, чем она может сосчитать, и друзья, которых больше… ну, теперь, когда она стала ведьмой, не так уж много, но так уж устроен мир.
Феофания прочуяла, как нечто карабкается по её платью. Ладно, ничего, хотя в иных обстоятельствах могло бы быть и чего; конечно, ведьме в голову не придёт надеть не платье, но когда готовишься к полёту на помеле, определённо захочется купить по-настоящему крепкие брюки, а если есть такая возможность, то и с набивкой. Зад из-за этого выглядит больше, но зато ему теплее, а в пятнадцати саженях над землёй мода уступает удобству. Она глянула вниз. Там оказался фигл в шлеме стража, по-видимому выкованного из колпачка солонки, такой же маленькой кирасе и, удивительное дело, штанах и ботинках. Обуви на фигле обычно не увидишь.
— Ты ведь Малый Безумный Артур. Я видела тебя у Королевской Головы! Ты страж!
— Да же. – Малый Безумный Артур ухмыльнулся как сущий фигл. – Жисть в Страже добрая да деньги знатные. Гроша хватает куда надольше, егда на него можно на неделю накупить харч хороший!
— Так ты забрался сюда следить, чтобы наши хлопцы соблюдали порядок? Планируешь остаться?
— О нет, не думаю. Град мене, вестимое дело, сподобился. Люб мне кофий, як сварен не из ентих малых желудей, и я хаживаю до театру, до оперы и до балету.
Метлу немного потрясло. Феофания слышала о балете и даже видела картинки в книжке, но это слово как-то ну никак не вписывалось ни в одно предложение со словом ‘фигл’.
— Балет? – всё же переспросила она.
— Да же, великое дело! На прошлой неделе я смотрел ‘Лебедем лудимое озеро’, свежая концепция постановки традиционного мотива от одной из восходящих звёзд нашей сцены; а на следующий день, вестимо дело, зрителю було явлено концептуально новое воплощение ‘Лорепроле́и’ в Оперном доме; также вестимо, в Королевском музее искусства цельную неделю шла выставка фарфора с бесплатной рюмашкой хереса в придачу. Да же, се град культурный, верно слово.
— Уверен ли ты, что ты – фигл? – очарованным голосом спросила Феофания.
— Так молвят, мисс. Нема закона, як бы гласил, что я не могу интересоваться до культуры, али не так? Я молвил хлопцам, что егда ворочусь обратно, то возьму их с собой, дабы оне сами узрели балет.
Помело, казалось, какое-то время летело само по себе, пока Феофания пялилась в никуда, вернее, в умозрительную картину фиглов в театре. Она и сама-то никогда там не была, но видела картинки и подумала, что фиглы среди балерин настолько немыслимы, что лучше пусть у неё просто позахватывает дух от этой умозрительной картины, а потом она об этом забудет. Она во время вспомнила, что ей предстоит приземлиться, пошла на плавное снижение и плавно посадила метлу возле кургана.
К её потрясению, снаружи стояли стражи. Человеческие.
Она глазам своим не верила. Стража барона никогда не поднималась на меловые откосы. Никогда! Неслыханно!
Она почувствовала, как в ней закипает гнев – у одного из них в руках была лопата.
Она спрыгнула с помела так быстро, что то по инерции продолжило скользить по дёрну, разбрасывая фиглов в разные стороны, пока не натолкнулось на препятствие, стряхнув последние несколько экземпляров, кое-как умудрившихся до этого на нём удержаться.
— Попридержи свою лопату, Холмогор Зема! – закричала она на старшину стражи. – Стоит ей надрезать дёрн, и тебе будет выставлен счёт! Как ты смеешь? Почему ты здесь? И никто никого тут не порубит в капусту, вы поняли?
Последний приказ был адресован фиглам, взявшим людей в кольцо маленьких, но очень острых мечей. Фигловский клеймор – такой острый, что человек может и не понять, что его ноги отрублены, пока не попытается пройтись. Вид у стражей был такой, будто они вдруг осознали, что вроде бы они большие и сильные, да только быть большим и сильным в такой ситуации ну совсем недостаточно. Они слыхали рассказы, конечно – да уж, все на Мелу слыхивали рассказы о Феофании Болящей и её маленьких… помощниках. Но разве не были то лишь рассказы? До сих пор – были. А теперь грозились вскарабкаться по их штанам.
В потрясённой тишине, задыхаясь, Фаня огляделась. Сейчас все взгляды были устремлены на неё, что как-никак лучше всеобщего сражения.
— Так-то лучше, - сказала она тоном школьной учительницы, которая в лучшем случае готова признать поведение непослушного класса удовлетворительным.
В довесок фыркнула, что в переводе означало: поведение у вас в лучшем случае удовлетворительное, так и зарубите себе на носу. Фыркнула ещё раз.
— Что ж, так-то лучше. Скажет ли мне кто-нибудь, что здесь происходит?
Старшина в самом деле поднял руку:
— Можно перекинуться с тобой словечком наедине, Феофания?
Фаня была впечатлена тем, что он вообще может говорить, при том, что его разум сейчас пытается рационализировать поступающую на зрительные анализаторы информацию.
— Так и быть, иди за мной. – Она резко развернулась, так что и стража, и фиглы подпрыгнули. – И никто – я сказала, никто – не станет откапывать ничьё жильё, никто не станет отрубать ничьи ноги в наше отсутствие, всем понятно? Я спросила – всем понятно?
Забормотал хор из ‘Да’ и ‘Да же’, в котором, однако, не принял участия кое-кто, на кого она сейчас как раз смотрела. Роб в Гроб дрожал от ярости, прижался к земле, готовый к прыжку.
— Ты меня слышал, Роб в Гроб?
Он свирепо глянул на неё пылающим взглядом:
— На ентот счёт никакого обещания я тебе не дам, Фео, хучь ты и яга! Где моя Гвиневра? Где остальные? У ентих мразот мечи! Что они собирались ими делать? Я добьюся ответа!
— Послушай, Роб, - начала Фаня – и остановилась.
По лицу Роба текли слёзы, и он в отчаянии хватал себя за бороду, вступив в схватку с ужасами, которые рисовало ему его собственное воображение. Фаня поняла, что они на вершок от войны.
— Роб в Гроб! Я – яга сиих холмов и заклинаю тебя не убивать этих людей, пока я не скажу тебе! Понял?
Раздался грохот – один из стражей рухнул оземь, потеряв сознание. Теперь девчонка разговаривает с этими существами! Причём, речь идёт об их же убийстве! К такому они не привыкли. Самым захватывающим приключением в их жизни и работе были презабавные казусы, когда свиньи забредали в огород.
Вождь фиглов колебался, пока его мозг шевелился в голове, переваривая Феофанин приказ. Это, конечно, не приказ убить кого-то прямо сейчас, но, по крайней мере, такой приказ допускает возможность того, что вскоре он убить кого-то сможет, чтобы освободить голову от ужасных картин. Это как держать голодного пса на поводке из паутины, что по крайней мере выигрывает ей время.
— Видишь, курган ещё не тронули, - сказала Фаня, - так что каковыми бы ни были намерения, их до сих пор не начали претворять в жизнь. – Она повернулась к побелевшему старшине: - Холмогор, если хочешь, чтобы твои люди выжили, чтобы руки и ноги у них остались целы, ты прямо сейчас скажешь им очень аккуратно сложить своё оружие. Ваши жизни зависят от милости фигла, который в данный момент сводит себя с ума от ужаса. Ну же!
К облегчению Фани, он отдал такой приказ, и стражи – рады-радёшеньки, что старшина приказывает им сделать то, что каждый фибр их тел побуждал их сделать – выронили своё оружие из дрожащих рук. Один даже поднял руки в универсальном жесте капитуляции. Феофания оттащила старшину немного в сторону от сердито глядящих фиглов и прошептала:
— Ну и что ты творишь, кретинская твоя физиономия?
— Приказ барона, Фаня.
— Барона? Но барон же…
— Живой, Фань. Уже три часа как вернулся. Говорят, приехал ночью. Народ обсуждает. – Он потупился на ботинки. – Нас отправили сюда… найти… найти девчушку, которую ты отдала сказочным созданиям. Прости, Фань.
— Отдала? Отдала?!
— Не мои слова, Фаня, - отступился старшина, - но всякое поговаривают. Как говорится, нет дыма без огня, верно?
Всякое поговаривают, подумала Фаня. Ну да, жила-была старая злобная ведьма…
— И ты думаешь, это всякое относится ко мне? Я в огне или только дымлю?
Старшина тревожно поворочался и сел:
— Слушай, я просто старшина, ладно? Молодой барон отдал мне приказ, ладно? А его слово – закон, так?
— Может, и закон – там, внизу. А здесь – я. Глянь туда. Да, туда! Что видишь?
Мужчина посмотрел, куда она указывала, и лицо его побледнело. Старые чугунные колёса и печка со своей короткой трубой были явственно видны, даже несмотря на стадо овец, счастливо пасущихся вокруг них как ни в чём не бывало. Он вскочил на ноги, будто сидел на муравейнике.
— Да, - с некоторым удовлетворением сказала Фаня, - могила бабушки Болящей. Помнишь её? Народ говорит, она была мудрой женщиной, по крайней мере, у народа хватило достоинства придумывать про неё байки получше, чем обо мне! Предлагаешь перелопатить тут дёрн? Удивляюсь, что моя бабушка до сих пор не вылезла из-под этого самого дёрна и не укусила тебя за зад! Теперь отведи своих людей чуть вниз по холму, и я всё улажу, понятно? Нервы нам тут не нужны.
Старшина кивнул. Да у него и выбора-то не было.
Когда стражи удалились, волоча своего потерявшего сознание коллегу и пытаясь не выглядеть как стражи, которые вместо того, чтобы удаляться, вот-вот кинутся удирать, Фаня встала на колени возле Роба и понизила голос.
— Слушай, Роб, я знаю о потайных туннелях.
— Яка мразь рассказала тебе о потаённых туннелях?
— Я – яга холмов, Роб, - мягко сказала Фаня. – Разве не должна я знать о туннелях? Вы – фиглы, а фигл не ляжет спать в доме, где есть только один вход, верно?
Фигл теперь немного успокоился:
— Да же, туто ты права.
— Тогда могу ли предложить тебе, дабы ты пошёл и привёл Янтарочку? Никто не тронет курган.
Немного поколебавшись, Роб прыгнул во входное отверстие и исчез. У него ушло некоторое время на то, чтобы вернуться – время, которое Фаня, по счастию, сумела использовать для того, чтобы вернуть старшину и помочь ей собрать брошенное оружие – и когда Роб вновь очутился на поверхности, его сопровождало куда больше фиглов и крыница. И очень неохотно идущая за ними Янтарка, которая прищурилась на солнце и сказала: ‘Блеха́ться-потроха́ться!’
Феофания сама понимала, что улыбается фальшиво, когда сказала:
— Я пришла отвести тебя домой, Янтарка.
Ну я хоть не настолько глупа, чтобы прибавить ‘Разве это не здорово?’, подумала она про себя.
Янтарка уставилась на неё.
— Ты не заберёшь мене до того месту, - провозгласила она, - Засунь его себе куда мартышка очки не цепляла!
И я тебя не осуждаю, подумала Фаня, но сейчас настала мне пора пройти экзамен на взрослую и сказать кое-какие глупые взрослые вещи…
— Но у тебя есть мама и папа, Янтарка. Уверена, им тебя не хватает.
Сморгнула от презрительного взгляда, коим одарила её Янтарка.
— Ну-ну, а коли старый ублюдок подумает, что это мне чего не хватает, он добавит ещё!
— Может, пойдём вместе и поможем ему исправиться? – отважилась Феофания, презирая себя, но картина толстых пальцев, изжаленных тем ужасным букетом крапивы, не шла у неё из головы.
На этот раз Янтарка прямо-таки расхохоталась:
— Прости, Фео, но Гви молвила мене, что ты умна.
Как там сказала однажды баба Яроштормица? 'Начало зла там, где начинаешь относиться к людям как к вещам’. Прямо сейчас это и случится, стоит решить, что есть такая вещь как отец, и такая вещь как мать, и такая вещь как дочь, и такая вещь как домик в деревне, и скажешь себе, что если сложить их вместе, то получится такая вещь как счастливая семья.
Вслух же она сказала:
— Янтарка, я хочу, чтобы ты пошла со мной к барону, чтобы он знал, что ты в безопасности. А после этого можешь делать что хочешь. Это обещание.
Феофания почувствовала, как кто-то стучится в её ботинок, и опустила взгляд на обеспокоенное лицо крыницы.
— Можно ль перекинуться с тобой словцом? – спросила Гвиневра.
За её спиной Янтарка села на корточки, чтобы иметь возможность держаться за вторую руку крыницы.
Затем Гвиневра произнесла речь, чтобы не назвать это песней. Но разве какую ноту можно спеть одним голосом так, чтоб она всё ещё звучала, пока следующая уже ложится поверх неё? Что за звук повисает в эфире, независим от певца, словно вторит себе в ответ?
На этом песня закончилась, оставляя лишь пустоту и утрату.
— Сие суть песень крыницы, - сказала Гвиневра. – Янтарка слыхала, як я пела её дитяткам. Сие часть спокоителей, и она разумила её, Фео! Я ей никак не помогала, одначе она разумила! Мне вестимо, что Жаба молвил тебе сиё. Одначе разумишь ли ты, что я ныне тебе молвлю? Она распознаёт смысл и выучивает его. Она столь близка к тому, чтобы стать крыницей, сколь людына вобсче може быти. Она – сокровище, яким не треба разбрасыватысь!
Слова прозвучали с необычной для крыницы силой, которая обычно говорила мягко. Фаня восприняла это к сведению как своего рода угрозу, хоть и дипломатично изложенную.
Пришлось обговорить даже путешествие с мелового откоса вниз, в деревню. Феофания, держа Янтарку за руку, прошла мимо ждущих стражей и не остановилась, к вящему их смущению. В конце концов, если тебя послали кого-то привести, то глупо будет выглядеть, если они пойдут и приведут себя, так сказать, сами. Но с другой стороны, если бы Феофания с Янтаркой шли позади стражей, это выглядело бы так, словно их гонят; это, в конце концов, овцеводческий край, и тут все прекрасно знают, что овца идёт впереди, а пастух позади. В конце концов, они сошлись на довольно нелепом способе, когда все двигаются вперёд, то и дело меняясь и перестраиваясь, будто танцуя кадриль. Фане пришлось потратить изрядное количество времени, чтобы угомонить хихиканье Янтарки.
Было забавно. Но хорошего понемножку.
— Слушай, мне сказали привести только девку, - отчаянно сказал старшина, когда они шли через ворота замка. – Тебе не обязательно идти.
Он сказал это так, что между строк читалось: ну пожалуйста, не врывайся туда и не позорь меня перед моим новым начальником. Не прошло.
Замок, что называется, гудел – челядь была исключительно занята: перемежающиеся друг с другом люди бегали с перемежающимися друг с другом целями во всех направлениях, кроме, разве что, вертикального. Готовились похороны, а затем должна была быть свадьба, и две важные церемонии, разделённые столь малым временным интервалом, подвергали ресурсы маленького замка серьёзной проверке на исчерпаемость, особенно потому, что гости, которые прибудут сюда издалека на одну из них, наверняка останутся и на вторую, тем самым экономя время и своё, и людей, но тем же самым создавая для всех дополнительную работу. Однако Фаня была рада нынешнему отсутствию Хвои, которая была во всех отношениях чересчур неприятна и никогда не марала рук. Потом, никуда ведь не девалась проблема с размещением гостей в зале. Большинство гостей – аристократы, и принципиально важно рассадить их так, чтобы никому не пришлось сидеть рядом с кем-то, кто приходится родственником кому-то, кто когда-то в прошлом убил одного из его предков. Учитывая, что в прошлом найдётся место чему угодно и что предки всех и каждого в основном пытались друг друга убить за землю, деньги или исключительное право чем-то заниматься, да хоть ту же монополию на торговлю, необходим был очень верный тригонометрический расчёт, дабы избежать очередной резни ещё до того, как высокородные господа искушают супу.
Никто из челяди не обращал особенного внимания на Фаню, Янтарку или стражей, хотя в какой-то момент Фане показалось, будто кто-то потихоньку осеняет себя знамениями, творимыми обычно против зла – которое, если судить по траекториям их взглядов, почему-то в каждый момент времени географически совпадало с её собственным расположением в пространстве! – и её преследовало навязчивое ощущение, что и те, кто не обращал на неё своего внимания, прямо-таки не обращали его, как будто смотреть на Феофанию стало опасно для здоровья. Когда Феофания и Янтарка были препровождены в рабочий кабинет барона, казалось, что и тот не особо собирался их замечать. Он стоял, нагнувшись над листом бумаги, покрывавшим весь рабочий стол, и держал в руке охапку разноцветных карандашей.
Старшина кашлянул, но даже если б задохнулся до смерти, то не поколебал бы бароновой сосредоточенности. Наконец, Феофания довольно-таки громко прокричала:
— Роланд!
Тот обернулся, покраснев от замешательства и гнева на гарнир.
— Я предпочёл бы ‘мой повелитель’, Болящая, - резко сказал он.
— А я бы предпочла ‘Фаня’, Роланд, - спокойно сказала Феофания, зная, что её спокойствие всегда его раздражает.
Он отложил карандаши со стуком.
— Прошлое есть прошлое, Болящая, а мы с тобой разные, так, на минуточку. Не помешало бы нам об этом помнить, как думаешь?
— Прошлое было ещё вчера, - ответила Фаня, - и не помешало бы тебе, так, на минуточку, помнить, что было время, когда я звала тебя Роландом, а ты звал меня Фаней, как думаешь?
Она подняла руку к шее и стянула подвеску с серебряной лошадью, которую он ей дал. Теперь казалось, что это было сто лет назад, но ведь была же эта подвеска для неё важна. Она даже, помнится, защищала её от бабушки Яроштормицы! А теперь держала как средство обвинения.
— О прошлом надо помнить. Если не помнишь, откуда пришёл, то не знаешь, где сейчас, а если не знаешь, где сейчас, то не знаешь, куда идёшь.
Старшина смотрел то на барона, то на ведьму, и в какой-то момент, руководствуясь инстинктом самосохранения, который вырабатывается у любого солдата к тому времени, как он становится старшиной, решил убраться подобру-поздорову, пока не начали стулья ломать.
— С вашего соизволения, я пока схожу и прослежу за тем… э… за чем необходимо проследить, - сказал он, открыв и закрыв дверь так быстро, что она плотно захлопнулась за ним как раз на последнем слоге.
Роланд посмотрел на дверь, затем на неё.
— А я знаю, где я, Болящая. Я стою в туфлях своего отца, а он мёртв. Я управляю этим имением вот уже годы, но всё, чтобы я ни делал, я делал от его имени. А почему он умер, Болящая? Он не был так уж стар. Я-то думал, ты знаешь магию!
Фаня опустила взгляд на Янтарку, которая слушала с интересом.
— Не лучше ль обсудить это позднее? – спросила она. – Ты же хотел, чтоб твои люди привели тебе эту девочку, и вот она здесь, здрава умом и телом. Я же не отдавала её, по твоему выражению, сказочным существам: она была в гостях у НакМакФиглов, чья помощь бывала предоставлена в твоё распоряжение более одного раза. И вернулась она туда по своей собственной воле. – Она всмотрелась в лицо Роланда и удивилась: - Ба, да ты их не помнишь.
Она видела, что он не помнит, но разум его боролся за то, что он определённо должен был что-то помнить. Он ведь бывал в плену у королевы эльфов, напомнила себе Фаня. Забывчивость бывает благословением, но хотелось бы мне знать, какие ужасы нарисовались в его голове, когда Мелочи сказали ему, что она забрала их девочку к фиглам. К сказочным существам. Как бы я могла себе представить, что он чувствовал?
Она смягчила голос.
— Наверное, помнишь что-то расплывчатое о сказочных существах? Думаю, ничего плохого, но и ничего достаточно чёткого вспомнить не можешь, как будто в книжке о них прочитал или в детстве рассказали сказку. Я права?
Он зыркнул на неё, но пролитое слово, которое он удавил на своих губах, убедило её, что она права.
— Это называют последним даром, - сказала она. – Часть успокоительных средств. Это когда всем лучше, чтоб ты забыл что-то слишком ужасное или слишком прекрасное. Я говорю тебе это, мой повелитель, потому что Роланд всё ещё где-то здесь. К завтрашнему дню ты даже забудешь, что я тебе сказала. Не знаю, как это работает, но действует почти на всех.
— Ты забрала ребёнка от родителей! Они пришли ко мне этим утром, как только я прибыл! Ко мне все приходили! Убила ли моего отца? Украла ли его деньги? Пыталась ли удавить старика Мелочь? Избила ли его крапивой? Наполнила ли дом его бесами? Не могу поверить, что задаю тебе эти вопросы, но оказалось, что госпожа Мелочь так думает! Лично я не знаю, что думать, особенно учитывая, что какая-то сказочная женщина, возможно, путает мои мысли! Понятно ли?
Пока Фаня пыталась связать два слова в подобие стройного ответа, он шлёпнулся в старинное кресло за рабочим столом и вздохнул.
— Мне доложили, что ты стояла над моим отцом с кочергой в руке и требовала от него денег, - печально сказал он.
— Это неправда!
— А если бы была правда – ты бы сказала?
— Нет! Потому что не была бы! Я б такого не сделала! Ну, может, я над ним и стояла…
— Ну вот!
— Ты мене не нувоткай, Роланд, не нувоткай! Слушай, я знаю, что люд тебе молвит, но это неправда.
— Ты ж только что призналась, что стояла над ним?
— Да это просто он хотел, чтоб я показала, как держу руки в чистоте! – Она тут же пожалела, что сказала об этом. Это была правда, но кому какое дело? Звучит-то как неправда. – Слухай, я понимаю, что это…
— И кошель с деньгами не крала?
— Нет!
— И ничего не знаешь о кошеле?
— Знаю – твой отец попросил меня достать один из кованых сундуков. Он хотел…
Роланд перебил:
— Где эти деньги сейчас?
Спросил ровным голосом, без эмоций.
— Понятия не имею, - сказала Фаня. А как его рот снова открылся, закричала: - Нет! Ты выслушаешь, понял? Сядь и слушай! Я навещала твоего отца в течение большей части последних двух лет. Старик мне нравился и я бы никогда не навредила бы ему. Он умер, когда пришло его время умереть. Когда время приходит, никто ничего не может поделать.
— Для чего тогда магия?
Фаня покачала головой.
— Магия, как ты её называешь, забирает боль, и не вздумай, будто чтобы пользоваться ей, ничем не надо платить! Я видала, как люди мрут, и честное слово – твой отче умер хорошо, думая о счастливых днях.
Слёзы ручьились по лицу Роланда, и она почуяла – он злится, что она его таким видит – злится глупо, как будто из-за слёз он в меньшей степени мужчина и в меньшей степени барон.
Услышала его бормотание:
— Можешь забрать моё горе?
— Прости, - тихо ответила она. – Все меня просят. А я бы не забрала, даже если б умела. Оно твоё. Только время и слёзы могут забрать горе; за тем до них и треба.
Она встала и взяла за руку Янтарку; девочка пристально смотрела на барона.
— Я заберу Янтарку домой с собой, - объявила Фаня, - а ты выглядишь так, будто тебе нужно хорошенько поспать.
Ответа на это не последовало. Он сидел, уставившись на документы, будто заворожённый. Всё эта несчастная сиделка, подумала она. Можно было предвидеть, что от неё будут проблемы. Туда течёт по вене яд, куда добро пожаловать, а в случае г-жи Хвои яд будут жаловать ликующей толпой и, возможно, небольшим приветственным духовым оркестром в придачу. Да, сиделка пригласила бы Искусника внутрь себя. Она – как раз такой человек, который впустит его, наделит властью - властью завистливой, властью возгордившейся. Но я знаю, что не сделала ничего неправильного, сказала она себе. Или сделала? Мне видать свою жизнь только изнутри, и думаю, что изнутри никто ничего неправильного не делает. Ах, да пропади оно всё пропадом! Все лезут со своими бедами к ведьме! Но я не могу винить Искусника во всём, что говорили и говорят люди. Мне лишь хотелось бы, чтобы был кто-то – кроме Гвиневры – с кем можно поговорить и кто не обращал бы внимания на остроконечную шляпу. Ну и что теперь? Да, что теперь, Болящая? Что присоветуешь, Болящая, которая так хорошо умеет принимать решения за других людей? Ну, присоветую во первы́х числах поспать. Прошлой ночью-то не слишком хорошо спалось – из-за богатырского храпа Прустихи, а с тех пор ужасть как много чего случилось. Такоже, не припомню я, и когда ты в последний раз трапезничала, и дозволь такоже обратить твоё пристальное внимание на тот любопытный факт, что ты разговариваешь сама с собой. Она посмотрела на сползшего в своём кресле Роланда, чей взгляд блуждал где-то далеко-далеко.
— Говорю, беру Янтарку домой с собой.
Роланд пожал плечами.
— Что ж, едва ли я могу тебя остановить, не так ли? – сказал он с сарказмом. – Ты же у нас ведьма.
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 5:14 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Глава 9, часть 2

    * * *

Феофанина мать безропотно постелила Янтарке постель, а Фаня провалилась в сон на своей в другом конце большой спальни.
Она проснулась в огне. Пламя заняло всю комнату, полыхая оранжевыми и красными языками, но при этом так аккуратно, будто в маминой духовке. Дыма не было, хотя в комнате было тепловато, но ничего как бы и не горело. Как будто огонь просто завалился в гости, а не по делу. Его языки хрустели.
Пленённая зрелищем, Феофания засунула в огонь палец и извлекла оттуда на пальце огонёчек, безвредный словно птенчик. Он, похоже, начал остывать, но она подула на него, и он с хлопком кислородного притока вернулся к жизни. Феофания осторожно вылезла из горящей кровати, и если это и был сон, то в нём были очень аутентично оформлены стреляющий звон освобождаемых от нагрузки пружин и ухающий свист заполняющихся воздухом полостей, которые старинная кровать не преминула по своему обыкновению издать. Янтарка лежала себе мирно на другой кровати под одеялом из огня; и пока Фаня на неё смотрела, девочка перевернулась вместе с пламенем. Раз ты ведьма – значит, не бегаешь туда-сюда с воплями просто потому, что у тебя горит кровать. В конце-то концов, огонь явно не прост – он не жжётся. Следовательно, это всё у меня в голове, подумала она. Огонь, который не жжёт. Заяц бежит в огонь… Кто-то что-то пытается мне сказать.
Не нарушая беззвучия, языки пламени вышли за порог. За окном мазнуло практически неуловимое движение, и она вздохнула. Фиглы никогда не сдаются. Как ей исполнилось девять, она знала, что они всегда наблюдают за ней по ночам. И до сих пор продолжали это делать, вот почему она мылась в корыте за занавеской. По всей вероятности, у неё не было ничего такого, на что НакМакФиглам было бы интересно посмотреть, но так ей было спокойнее.
Заяц бежит в огонь… Определённо звучит как послание, которое надо расшифровать, но от кого оно? Может, от той загадочной ведьмы, что на неё тогда смотрела? Всякие зловещие предзнаменования – это, конечно, хорошо, но иногда не мешало бы, чтобы послание просто записали на бумажке и сунули в руку! Ничего хорошего, однако, никогда не выходит, если просто игнорировать эти мимолётные мысли и совпадения: внезапные воспоминания, капризики. Очень часто это оборотная сторона твоего разума, изо всех сил пытающаяся донести до тебя послание – то, которое ты не замечал, потому что был слишком занят. Но снаружи яркий день и головоломки подождут. Другое – нет. Начнёт-ка она с замка.
— Папаня ж ведь меня избил? – не то спросила, не то констатировала Янтарка, когда они направлялись к серым башням. – Моё дитя померло?
— Да.
— Надо же, - так же бесстрастно констатировала Янтарка.
— Да, - сказала Феофания. – Мне жаль.
— Я навроде помню, да не точно, - сказала Янтарка. – Всё как бы… смазано.
— Это успокоительные средства действуют. Гвиневра тебе помогла.
— Да, понимаю, - сказала девочка.
— Правда? – спросила Фаня.
— Да, - сказала Янтарка. – Но отец мой – у него будут неприятности?
Были бы – если б я рассказала, как тебя нашла, подумала Фаня. Жёны бы уж за этим проследили. Деревенский люд здраво относится к телесным наказаниям мальчишек, которые чуть ли не по определению считаются бесноватыми воплощениями озорства и коих должно усмирять, но так сильно избить девочку? Не пристало.
— Расскажи мне о твоёном парубке, - вместо этого ответила она. – Он же портной?
Янтарка просияла - о, Янтарка весь мир могла осветить своей улыбкой:
— Енто да! Евоный дед обучил его многому прежде, чем помре. Он могёт пошить чуть не всё из одёжы, ах, могёт мой Лель. Тут кажной молвил, что его надоть отдать в ученичество – тогда и он сам станет мастером чрез несколько лет. – Затем пожала плечами. – Но мастера охочи до оплаты за передачу знанья, а мама евоная никогда не сыщет таких денег, чтобы купить ему договор. Ах, а у моего Леля такие чудные чуткие пальцы, и он помогает маме с шитьём корсетов и изготовлением красивых свадебных платьев. Это подразумевает работу с атласом и тому подобным материалом, - гордо сказала девочка. – А маму Леля всё время хвалят за изящность строчки!
Янтарка светилась второсортной гордостью. Фаня взглянула на пылающее лицо, на котором всё ещё явственно проглядывали синяки, несмотря на обработку успокоительными средствами крыницы.
Так парень её – портняжка, подумала она. Для больших мясистых мужиков вроде Мелочи, портняжка вообще едва ли мужчина, с его-то мягкими руками и домашней работой. А коли он строчит одёжу и для дам, ну так это ещё больший позор, который только может принести дочь в несчастную семейку.
— Что ты думаешь теперь делать, Янтарка? – спросила она.
— Мне хотелось бы увидеть маму, - сходу ответила девочка.
— А ежели отца встретишь?
Янтарка глянула на неё:
— Тогда пойму… Прошу, не делай с ним ничего плохого, навроде как обернуть его в свинью али ещё что?
День, проведённый в теле свиньи, помог бы ему исправиться, подумала Фаня. Но было что-то от крыницы в том, как Янтарка сказала ‘пойму’. Свет, сияющий в мире тьмы.
Фаня никогда не видела ворота замка закрытыми - только по ночам. За наступлением дня замок превращается в помесь сельского клуба, площадку, где плотник и кузнец ставят мастерскую, детское игрище на случай дождя и, на этот же случай, временное хранилище сена и пшеницы, когда самих амбаров не хватает. Даже в самой большой деревенской избе места немного; когда хочется тишины и покоя, или пойти в такое место, где можно подумать или поговорить с кем – бредёшь к замку. Всегда помогает.
По крайней мере, к нынешнему моменту потрясение от возвращения нового барона спало, но замок по-прежнему гудел от кипучей деятельности, когда Фаня туда вошла, но гул этот был приглушённым и люди не очень много разговаривали. Причиной тому, видимо, была герцогиня, будущая тёща Роланда, вышагивавшая по залу и время от времени тыкавшая в людей палкой. Фаня первый раз даже глазам не поверила, но вот оно опять повторилось – блестящая чёрная трость с серебряным набалдашником, которым она ткнула горничную, несущую корзину со стиркой. Только теперь Фаня заметила и будущую невесту, плетущуюся в хвосте собственной матери, как если бы ей было слишком стыдно подойти ближе к кому-то, кто пыняет людей тростью.
Фаня уж было собралась возмутиться, а потом, когда мельком огляделась, ей стало любопытно. Она отошла назад на несколько шагов и позволила себе исчезнуть. Это был навык, причём, навык, в котором она была хороша. Не то, чтобы настоящая невидимость, а просто состояние, в котором люди тебя не замечают. Никем не видимая, она переместилась достаточно близко, чтобы слышать, что говорят обе - ну или по крайней мере что мать говорит, а дочь слушает.
Герцогиня жаловалась:
— Распустились совсем. Тут требуется тщательнейшая инспекция! В таком месте непозволительно оставаться расхлябанными! Во всём требуется основательность! Бог знает, о чём думала эта семейка!
Расстановка акцентов в её речи была оформлена звучными тычками трости в спину другой горничной, которая вроде бы и поспешала, но совершенно очевидно поспешала недостаточно, сгинаясь под тяжестью корзины, доверху забитой стиркой.
— Должно быть неумолимыми в соблюдении своих обязанностей, дабы следить, чтобы и эти были неумолимы в соблюдении своих. – Герцогиня продолжила путь, процеживая взглядом зал на предмет следующей цели. – Расхлябанности придёт конец. Видишь? Видишь? Они учатся. Никогда не должно ослаблять бдительности в преследовании неряшливости как в поступках, так и в манерах. Не терпи неподобающей фамильярности! Сюда относятся, конечно, и улыбки. Ты можешь подумать – что плохого в счастливой улыбке? Но невинная улыбка легко превращается в знающую ухмылку и, может статься, предполагает, что носители оной делят между собой шутку на твой счёт. Ты слушаешь, что я тебе говорю?
Фаня была потрясена. Без посторонней помощи герцогиня заставила её делать то, на что она никогда не считала себя способной, а именно – жалеть невесту, которая в настоящий момент стояла перед матерью как шкодливый ребёнок.
Страстью её и, возможно, единственным занятием в жизни было рисование акварелью, и хотя Фаня пыталась, идя против худших своих побуждений, проявлять щедрость духа по отношению к девушке, нельзя было отрицать, что девушка сама выглядит как акварелью писаная – и не просто писаная, а писаная кем-то, у кого самоёй этой акварели оставалось не слишком много, зато предостаточно воды, чтоб разбавлять эту акварель, что в результате придало ей вид не только бесцветный, но и влажноватый. Можно ещё добавить, что самой её так мало, что во время урагана она вполне может оторваться от земли или порваться. Хоть и невидимая, Фаня почувствовала легчайшие угрызения совести и тут же прекратила изобретать дальнейшие фантазии. Кроме того, начался приступ сострадания, так его разэдак!
— А нынче, Летиция, прочти стихотворение, коему научила я тебя, - сказала герцогиня.
Невеста, не только горящая, но прямо тающая со стыда, оглядывалась как мышка, сидящая на островке посреди бескрайнего пола – не знающая, в какую сторону податься.
— Если… – раздражительно просуфлировала мать, и пыкнула её тростецом.
— Если… – выдавила девушка. – Если… Если гладишь ты крапиву – больно жалится она, если ж схватишь ты ретиву – словно шёлк она мягка. Точно так с людской природой: добр будь – начнут роптать, если ж схватишь за крапиву – станут волю исполнять.
До Фани дошло, когда влажноватый голосок стих, что во всех остальных отношениях в зале установилась абсолютная тишина – и все пялились. Ей оставалось только надеяться, что кто-нибудь забудется достаточно, чтобы захлопать в ладоши, хоть это и ознаменовало бы конец света. Вместо этого невеста лишь взглянула на открытые рты и, всхлипывая на ходу, спаслась бегством, так быстро, насколько ей позволяли её дорогие, но слишком непрактичные туфли; Фаня слышала их безумное цоканье вверх по лестнице, сопровождённое в скорости хлопаньем двери.
Фаня медленно отошла - словно тень для тех, кто не смотрел на неё нарочно. Она покачала головой. Зачем он это сделал? Ну вот зачем Роланд это сделал? Роланд мог жениться на ком угодно! Не на самой Феофании, конечно, но ради чего он выбрал эту, скажем так, чтоб не быть нелюбезными, тощую девушку?
Отец её был герцогом, мать герцогиней – два утёса, а она сама – утёнок. Можно было бы и проявить снисхождение, но всё-таки передвигается она на двух своих именно так. Ну правда же. Если внимательно посмотреть, видно, как ступни высовываются.
И если уж на то пошло, ужасная мать и её приторная дочь выше Роланда по титулу! Они имеют законное право шпынять его!
Вот старый барон, на минуточку, был другим. Да - ему нравилось, если детишки слегка кланялись или приседали в реверансе, когда он шёл мимо них по переулку, но он всех знал по именам и когда у них дни рождения и всегда был вежлив. Фаня помнит, как однажды он остановил её и сказал: ‘Не была бы ты столь любезна попросить своего отца прийти проведать меня, пожалуйста?’ Весьма галантная словесная формулировка для столь могущественного мужа.
Отец и мать, бывало, спорили о нём, когда думали, что надёжно уложили её спать. В паузах между симфонией кроватных пружин она частенько слышала, как они чуть ли не бранятся, хоть прямо до этого и не доходило.
Отец-то её обычно говорил: ‘Очень хорошо, что он, как ты говоришь, великодушен и всё такое, но вот только не говори мне, что его предки не заработали деньги, жестоко́ притесняя бедняков!’ А мать-то её резко возражала: ‘А я не видела, чтобы вот он чего-то там притеснял! Да и вообще, то было давным-давно. Нужно же, чтоб кто-то нас защищал. Само собой!’ А отец находился с чем-то вроде ‘Защищал нас от кого? От другого человека с мечом? Думаю, мы б с этим и сами управились!’ На этом беседа обычно иссякала, поскольку её родители всё-таки любили друг друга, уютно и ненавязчиво, и никто на самом деле не хотел, чтоб что-то менялось.
Обводя взглядом зал, она приходила к мысли, что не надо жестоко притеснять бедняков, если научить их делать это за тебя.
Эта мысль спровоцировала головокружение, но осталась в голове. Стражи – все как один местные парубки или женаты на местных дивчинах, и что бы случилось, соберись они всей деревней, приди и скажи новому барону: ‘Слухай, твоёное благородие, мы произволяем тебе тут оставаться, даже могёшь спать в большой спальне, и, разумеется, мы продолжим тебя кормить и порой смахивать тут тряпкой пыль, но, окромя вышеперечисленного, земля таперича наша, ты понял?’ Сработало бы это?
Вероятно, нет. Но она помнит, как попросила отца почистить старый каменный амбар. Это стало бы началом. У неё были планы насчёт старого амбара.
— Эй, ты, там! Да! Ты, там, в тени! Ты что там, дурака валяешь?
На сей раз она обратила внимание на происходящее. Весь этот мыслительный процесс привёл к тому, что она перестала уделять должное внимание своей скромной технике невидимости. Она вышла из тени, обозначив тем самым, что остроконечная чёрная шляпа – не просто часть тени. Герцогиня воззрилась на неё.
Настала пора Фане прорубить лёд, хоть он и был так толст, что требовался ледоруб. Она вежливо ответила:
— Я не знаю, как валять дурака, мадам, но постараюсь изо всех сил.
— Что? Что? Как ты меня назвала?
Челядь в зале быстро училась, поэтому дала дёру так быстро, как могла, потому что тон герцогини предвещал грозу, а никто не любит попадать в грозу.
Фаню охватила внезапная ярость. Она не заслужила, чтоб на неё так орали. Она сказала:
— Прости, мадам, я никак тебя не назвала, а мне это достоверно известно.
Это никак не помогло; глаза герцогини сузились:
— А, я знаю тебя. Ведьма – ведьминская девчонка, следовавшая за нами в город кто знает с каким тёмным поручением. Там, откуда я родом, мы ведьм знаем! Нарушительницы спокойствия, сеятельницы смут, производители недовольства, без моральных устоев, в делах же – шарлатаны!
Герцогиня подтянулась и одарила Фаню таким взглядом, будто только что одержала решающую победу. Постучала тростью по полу.
Фаня ничего не сказала, но это тяжело ей далось. Она кожей ощущала взгляды слуг, следящих из-за занавесей, колонн и дверей. Женщина ухмылялась и так и требовала, чтоб с её физиономии эту ухмылку стёрли, потому что Фаня должна была теперь всем ведьмам – должна была сейчас показать, что с ведьмой так обращаться нельзя. С другой стороны, сказала про себя Фаня, достанется-то потом слугам. Требовался изысканный подбор слов. Но он не случился, потому что старая крысятина прихихикотнула:
— Что, дитя? Не попытаешься ли превратить меня в какую-нибудь бессловесную тварь?
Фаня старалась сдержаться. Правда. Но порой всё заходит слишком далеко. Она набрала в грудь побольше воздуха.
— Не думаю, что мне стоит стараться, мадам, поскольку я вижу, как ты сама превосходно справляешься с этой работой.
Внезапно наступившей тишине придал перчинки едва слышимый звук стража, который за колонной зажал себе рот ладонью, чтоб не прыснуть со смеху, и другой всплеск ладони – с другой стороны занавески – когда горничной почти удалось сделать то же самое. Но в памяти Феофании застрял именно дверной скрип наверху. Была ли то Летиция? Подслушивала? Что ж, это не имело значения, потому что герцогиня злорадствовала – Фаня теперь была у неё в руках.
Не нужно ей было доходить до глупых оскорблений, кто бы там не слушал. А теперь дама получит извращённое удовольствие от того, что создаст неприятности для Фани, всех, кто рядом с ней и, видимо, всех, кого она когда-либо знала.
Фаня почувствовала, как по спине стекает холодный пот. Раньше такого не бывало – даже с Зимодувом; даже с Аннаграммой в плохом настроении в плохой день; даже с королевой эльфов, которая уж умела злобствовать. Герцогиня их всех переплюнула: она была садисткой, провоцировавшей жертву на акт возмездия, впоследствии служащий оправданием ещё большему садизму с её стороны, с нанесением попутного вреда нечаянным очевидцам, которых садист пригласит с тем, чтобы возложить на них вину за их замешательство по отношению к жертве.
Герцогиня окинула взглядом туманный зал.
— Есть тут стража?
И стала ожидать с радостной злобой.
— Я знаю, тут где-то есть стража!
Раздались колеблющиеся шаги, и Волхове́ц, проходящий боевую подготовку страж-рекрут, возник из тени и тревожной походкой приблизился к Фане и Герцогине. Ну конечно, это должен был быть Волховец, подумала Фаня, остальные стражи слишком опытны, чтобы брать на себя риск, потакая гневу герцогини. Он ещё и тревожно улыбался – плохая мысль, когда имеешь дело с людьми вроде герцогини. У него хотя бы хватило ума отдать ей честь, когда он к ней подошёл, и по меркам людей, которым никогда толком не говорили, как отдавать честь, и которым в любом случае приходилось отдавать её очень редко, он отдал свою честь довольно неплохо.
Герцогиня моргнула.
— Почему ты склабишься, парень?
Волховец серьёзно обдумал вопрос и ответил:
— Солнце светит, мадам, и я счастлив быть стражем.
— Ты не смеешь склабиться мне, парень. Улыбки ведут к фамильярности, которой я не потерплю ни за что. Где барон?
Волховец переступил с одной ноги на другую.
— Он в склепе, мадам, отдаёт дань почтения своему отцу.
— Ты не смеешь называть меня мадам! Мадам – это обращение к бакалейщицам! Не можешь ты называть меня и ‘моя леди’, потому что так обращаются к жёнам рыцарей и прочих отбросов! Я – герцогиня, и, следовательно, обращаться ко мне надлежит ‘твоя светлость’. Понятно ли тебе?
— Да, м… твоя светлость! – Волховец отдал очередную честь в целях самозащиты.
Как минимум на мгновение, но герцогиня выглядела удовлетворённой, однако это мгновение относилось к разновидности коротких.
— Очень хорошо. А теперь ты возьмёшь это создание, - она махнула рукой на Феофанию, - и заточишь её в вашей темнице. Понял меня?
Ошарашенный Волховец посмотрел на Феофанию, словно испрашивая руководства к действию. Та подмигнула ему, чтоб подбодрить. Он опять повернулся к герцогине.
— Заточить её в темницу?
Герцогиня полыхнула на него:
— Именно это я и сказала!
Волховец нахмурился:
— Уверенна ли ты? Это ить значит, что придётся выгнать оттудова коз.
— Парень, меня не касается, что ты сделаешь с козами! Приказываю тебе немедленно водворить эту ведьму в тюремную камеру! А теперь – выполняй, или я прослежу, чтобы ты потерял свою работу.
Фаня и так уже была впечатлена Волховцом, но теперь он прямо-таки заслужил медаль:
— Не можно – из-за кобелиного уса. Старшина мне всё об этом рассказал. Кобеля ус тебе в корпус. Это значит, что нельзя просто так кого-то заключать под стражу, ежель оне не нарушили закону. Кобеля ус в корпус. Всё записано. Кобеля ус, корпус, - услужливо повторил он.
Это неповиновение вытолкнуло герцогиню за пределы ярости в область некоего восхищённого ужаса. Этот прыщеватый молодчик в неподходящей по размеру броне открыто неповиновался ей из-за каких-то дурацких слов. Такого с ней раньше не было. Это как обнаружить, что лягушки умеют говорить. Да, захватывающее было бы зрелище и всё такое, но ведь рано или поздно говорящую лягушку надо раздавить.
— Ты незамедлительно сдашь свою амуницию и покинешь этот замок, понял? Уволен. Ты только что потерял работу, парень, и я позабочусь, чтобы тебя больше никогда не наняли в стражу.
Волховец покачал головой:
— Так не могёт случиться, твоя леди светлость. Всё из-за ‘кобеля ус в корпус’. Старшина мене сказал: “Волховец, ты, говорит, главное, держись принципа ‘кобеля ус в корпус’. Это, говорит, твой друг. Могёшь, говорит, положиться на ‘кобеля ус в корпус’”.
Герцогиня зыркнула на Феофанию, а поскольку Феофанино молчание, кажется, потенциально раздражало её больше, чем любая Феофанина реплика, та улыбнулась и промолчала, в надежде, что герцогиня взорвётся. Вместо этого она, как и ожидалось, принялась за Волховца.
— Как смеешь ты отвечать мне таким тоном, мерзавец!
Она подняла блестящую трость с набалдашником.
Но та внезапно застыла в воздухе.
— Ты не ударишь его, мадама, – спокойно сказала Феофания. – Я позабочусь о том, чтобы твоя рука сломалась прежде, чем ты нанесёшь удар. Мы не бьём людей в этом замке.
Герцогиня зарычала и рванула за трость, но, похоже, ни трость, ни рука не хотели сдвинуться с места.
— Спустя миг палка ослобонится, – сказала Феофания. – Ежель попытаешься кого-то снова ударить – сломаю надвое. Прошу, пойми, это не предупреждение – это предсказание.
Герцогиня зыркнула на неё, но уловила, видать, что-то такое в лице Фани, что вызвало беспокойство даже у её непроходимой глупости. Она выпустила трость – та упала на пол.
— Я тебе ещё это припомню, ведьма́чка!
— Просто ведьма, мадам. Просто ведьма, - сказала Феофания, когда женщина напыщенной походкой унеслась из зала.
— У нас будут неприятности? – тихо спросил Волховец.
Феофания тихонько пожала плечами:
— Позабочусь, чтоб у тебя их не было.
И подумала: как и у старшины. Уж я позабочусь. Она окинула взором зал и увидела, как пялившаяся челядь спешно отворачивается, будто напугана. Тут и настоящей магии-то не было, подумала она. Я просто гнула свою линию. Гни свою линию – потому что это твоя линия.
— Я вот всё думал, - сказал Волховец, - собираешься ль ты оборотить её в таракана и затем наступить. Слыхал, ведьмы могут такое, - с надеждой добавил он.
— Ну, не скажу, чтобы это было невозможно, - ответила Феофания, - но ты не увидишь, чтобы такую магию творила именно ведьма. Окромя того, есть проблемы практического характера.
Волховец знающе кивнул:
— Ну да. Во первы́х числах, разная масса тел, а то бишь либо таракан получится ну оченно уж огромадным, ажно с человека, и тогда, я так смекаю, могёт напросто развалиться под собственным весом, либо образуются десятки, не то сотни таракашек в форме человека. Загвоздкой же, как мне кажется, здеся станется то, что ихний мозг будет работать скудно – однако, ежели б у тебя были правильные заклинания, полагаю, ты могла б сколдовать все части человека, что не подошли в таракана, в некое большое ведро, чтоб они могли им пользоваться так, чтоб становиться опять больше, коли им придоест бегать малявенькими. Однако же проблема может быть в том, что приключится, коли мимо буде пробегать голодная псина, когда крышка снята. Скверное дело приключится. Прости, я чегой не то сказал?
— Да как раз нет, - сказала Феофания. – Слушай, а ты не думаешь, что маленько чересчур умён для того, чтобы быть стражем, Волховец?
Тот пожал плечами.
— Ребята считают меня бесполезным, - радостно сказал он. – По ним, наверняка что-то неладно с парубком, который способен выговорить слово ‘изумительный’.
— Но Волховец… Я знаю, что ты очень умён и достаточно эрудирован, чтобы знать значение слова ‘эрудирован’. Зачем иногда прикидываешься дурачком – ну знаешь, как с ‘мединиллой’ и ‘кобелиным усом в корпус’?
Волховец ухмыльнулся:
— На свою беду я родился умным, Фео, и усвоил, что иногда не так уж и хорошо быть настолько умным. То, о чём ты говоришь, избавляет от хлопот.
Прямо сейчас Феофании подумалось, что умным решением было бы долее не находиться в этом зале. Наверняка жуткая женщина не сможет причинить слишком уж много вреда… Но Роланд с недавних пор такой странный – ведёт себя так, будто они никогда не дружили, говорит так, будто верит каждой жалобе на неё… Он таким раньше никогда не был. Ах, да… он оплакивает отца, но он просто сам не свой.
А эта жутчайшая старизна только что понеслась к нему, чтоб его ещё и поторопить в тот момент, когда он прощается с отцом в хладе склепа, пытаясь отыскать способ сказать слова, для которых никогда так и не нашлось времени, пытаясь возместить слишком долгое молчание, пытаясь вернуть вчерашний день и накрепко привязать его к настоящему.
Все так поступают. Феофания возвращалась не от одного смертельного одра, и на некоторых из них царила почти что радость, когда достойная старая душа мирно слагала с себя груз прожитых лет. На некоторых из них разворачивалась трагедия, когда Смерти приходилось наклоняться, чтоб собрать причитающийся ему урожай; на некоторых всё было обычно – печально, но ожидаемо и предсказуемо, просто огонёк, отмерцавший своё в полном звёзд небе. И она испытывала любопытство каждый раз, когда делала чай, успокаивала людей, слушала слёзные истории о старых добрых днях от людей, у которых всегда остаются слова, которые, по их мнению, они должны были сказать. И она решила, что этих слов в прошлом просто не было, поэтому их и сказать было нельзя, но зато здесь и сейчас они вспоминались.
— Что думаешь о слове ‘дилемма’?
Феофания, чья голова всё ещё была набита словами, которые люди так и не сказали, уставилась на Волховца.
— Что говоришь? – нахмурилась она.
— Слово ‘дилемма’, - услужливо повторил Волховец. – Когда ты говоришь это слово, не выглядит ли оно в твоём сознании как змея, перевившая своим тонким телом струны мандолины, погружённой в желе?
Так-так, подумала Феофания, в такой-то день любой, кроме ведьмы, счёл бы эту реплику простым дуракавалянием, а значит – ей так считать не следует.
В замке не было ни одного стража, одетого хуже, чем Волховец – с новичками так всегда. Ему были выданы кольчужные штаны, все дырявые (25) и наталкивающие, в опровержение всех наших знаний о моли, на мысль о том, что оная способна проедать сталь. Выдан ему был и такой шлем, который, вне зависимости от размера головы, съезжает вниз и придаёт голове лопоухости; не стоит забывать и о том, что ему также перешёл нагрудник от кирасы с таким количеством дыр, что через него сподручно цедить бульон. Но взгляд его всегда начеку, до такой степени, что людям от него становится неуютно. Волховец прямо-таки смотрит на вещи. По-настоящему смотрит – так напряжённо, что те, должно быть, потом чувствуют, что на них по-настоящему посмотрели. Она понятия не имела, что происходит у него в голове, но этот процесс явно напоминал шумное столпотворение.
— Ну, должна сказать, никогда не думала об слове ‘дилемма’, - медленно проговорила она, - однако ж оно взаправду металличное, скользкое и желейное.
— Люблю слова, - сказал Волховец. – ‘Забывчивость’: разве она не звучит как то, что собою представляет? Али не звучит как шёлковый платок, падающий в изящественном полёте? А как же ‘шелепестение’? Рази не звучит оно как на ухо шёптанные заговоры и тёмные тайны?.. Прости, что-то не так?
— Да, думаю, может статься, что-то и не так, - сказала Феофания, глядя на обеспокоенное лицо Волховца. Шелепестение было её любимым словом; она никогда не встречала никого другого, кто хотя бы знал его. – Почему ты ходишь в стражах, Волховец?
— Ну-так овец я не сильно люблю, да не шибко силён, так что не могу быть пахарем, и руки растут из одного места, когда у того же портного они должны расти из плеч, да ещё слишком стращаюсь потонуть, чтоб убечь до морю. Мать научила меня грамоте и письму, очень супротив чаяний моего отца, а поскольку это значило, что для доброй работы я не гожусь, мене выпроводили в ученики священнику в Церкви Ома. Мне оченно даже оно понравилось; я выучил много интересных слов, однако мене вышвырнули за то, что я задавал слишком много вопросов навроде ‘Это на самом деле правда, или как?’, - он пожал плечами. – В обсчем-то, мне вполне себе нравится быть стражником, - он вытащил книгу из-под нагрудника, под которым разместилась бы небольшая библиотека, и продолжил: - Ежель держаться с глаз долой, то времени читать предостаточно, и метафизика также интересна.
Феофания моргнула:
— Похоже, ты меня не так понял, Волховец.
— Правда? – спросил парень. – Ну например, когда я в ночном карауле и кто-то подходит к воротам, я должон спросить ‘Кто идёт – друг или враг?’ Правильным ответом на что, конечно, является ‘Да’.
Феофании пришлось секунду поломать голову, чтобы разобраться в сказанном, и ей в некоторой степени приоткрылось, почему Волховцу могло быть трудно удержаться на работе.
Он продолжал:
— Дилемма начинается, ежели человек у ворот ответит ‘друг’, потому что он ведь может и врать; но ребята, которым ночью случается нужда выйти, разработали свой собственный шибболет, которым надо отвечать на мой вопрос, и он таков: ‘Вытаскивай нос из этой книги, Волховец, и сию секунду впусти нас внутрь!’
— А шибболет – это что?
Парень был восхитителен. Не часто встретишь кого-то, кто несёт чепуху так, что она приобретает чудесный смысл.
— Навроде пароля, - объяснил Волховец. – Строго говоря, это такое слово, кое твой враг не сможет выговорить. Например, в случае герцогини в качестве шибболета хорошо сгодится слово ‘прошу’.
Феофания чуть не прыснула.
— Из-за твоих мозгов ты однажды попадёшь в беду, Волховец.
— Что ж – если от этого будет какой-то прок.
С дальней кухни раздался крик, и одна из особенностей людей, отличающая их от животных, в том, что они могут бежать к сигналу бедствия, а не только от него. Феофания добежала туда лишь секундами ранее Волховца, но даже они не были первыми. Две кухонные девки успокаивали повариху Шала́нду, рыдавшую в кресле, пока одна из них обматывала её руку кухонным полотенцем. С пола валил пар, а чёрный котёл валялся на боку.
— Говорю вам, они были там! – умудрялась говорить повариха промеж всхлипываний. – Такие все извивающиеся. Всегда буду помнить это. Пинаются, кричат ‘Мама!’ Пока жива, всегда буду помнить их личики!
Снова принялась рыдать большими глубокими всхлипами, грозящими задушить её. Феофания жестом подозвала ближайшую к ней кухонную девку, которая отреагировала так, будто её ударили, и так съёжилась, что аж попятилась.
— Слушайте, - сказала Фаня, - кто-нибудь может мне сказать, что – Что ты делаешь с этим ведром?!
Это было адресовано другой кухарке, которая тащила ведро из подвала и от перекрывшего суматоху оклика его выронила. Осколки льда разлетелись по полу. Фаня глубоко вздохнула.
— Дамы, нельзя класть лёд на ошпаренный ожог, каким бы разумным действием это не могло вам казаться. Остудите чай – но не до холоду – и окуните туда ейну руку по меньшей мере на четверть часу. Все поняли? Добре. Итак, что произошло?
— Там было полно лягушек! – закричала повариха. – Сначала оне были сырниками, я поставила их готова́ться на пару, а когда открыла крышку, оне уже оборотились в лягушат, зовущих свою мамку человечьим языком! А я им говорила, я им всем говорила! Свадьба и похороны с одного дома – к несчастью – и точно. Ведьмовство это – вот это что!
Тут женщина ахнула и зажала рот свободной рукой.
Феофания и бровью не повела. Посмотрела на котёл, на пол. Нигде никаких следов лягушек, зато на дне котла два увесистых сырника, обёрнутых в марлю для парки. Когда она их, всё ещё очень горячих, оттуда достала и положила на стол, то не могла не заметить, как одна из кухарок от них попятилась.
— Отменные, справные сырники со сливою, - одобрительно сказала она. – Здесь не о чем беспокоиться.
— Я зачастую имел возможность наблюдать, - сказал Волховец, - что в некоторых обстоятельствах кипящая вода бурлит очень странным манером, когда капелюшечки воды словно прыгают вверх и вниз прям над самоей поверхностью, что, полагаю, суть одна из причин, по которой Шаланда подумала, что увидала лягушек.
Он нагнулся ближе к Фане и прошептал:
— А другая причина, вероятственнее всего, заключается вот в ентой бутыли отменнейшего сладкого хересу, кою я вижу вон там на полке, похоже, почти пустую, вкупе с одинокой рюмкой, коею не трудно приметить в посудомоечном корыте вон там.
Фаня была впечатлена – рюмки-то она и не заметила.
Все на неё смотрели. Кто должен был что-то говорить, а поскольку никто этого не делал, уж лучше было начать это делать ей.
— Я уверена, что смерть нашего барона всех нас расстроила, - начала было она, но на этом свою речь и закончила, потому что повариха выпрямилась в кресле как карандаш и указала на неё дрожащим перстом:
— Всех, кроме тебя, тварь! – начала она свою обвинительную речь. – Видала-ть я тебя, ох видала! Все рыдали, плакали да причитали, окромя тебе! Ох окромя! Ты просто расхаживала тут, раздавая приказы тем, кто старше и знатнее тебя! Прямо как твоя бабка! Все знают! Ты запала на молодого барона, а когда он дал тебе от ворот поворот, убила старого барона, просто ему на зло! Тебя застукали! Ох застукали, и теперь бедняжка сам не свой от горя, да его невеста в слезах и из хоромы носу не кажет! А теперь ты, небось, про себе смеёсся! Люд говорит, что свадьбу треба отложить! Уж тебе это любо слышать, али нет? Это як перо в твоей чёрной шляпе, это уж точно! Помню тебя, когда ты ищо была малявкой, а потом свалила в горы, где народ оченно странный и дикий, про то все знают, ну и что оттуда воротилось? Да, что воротилось? Что это такое воротилось – всезнающее, ведущее себя надменно, обращающееся с нами як с грязью, загубившее жисть молодого человека? И то ещё не худшее! Достаточно поговорить с жинкой Мелочинца! Не надоть мне тут заговаривать зубы про лягушек! Когда я вижу лягушек, я знаю, что это лягушки, а их я и видела! Лягушек! Оне, должно…
Феофания вышла из своего тела. Она это теперь хорошо умела, о да. Порой она отрабатывала этот фокус на животных, которых, как правило, очень трудно одурачить: они начинают нервничать от одного только присутствия разума и в итоге убегают. А люди? Людей одурачить легко. При условии, что тело остаётся там, где из него вышел, моргающее глазами, дышащее, удерживающее равновесие на двух своих и делающее всё остальное по мелочи, что так хорошо удаётся телу, когда ты не в нём – тогда и другие будут думать, что ты в нём.
Сейчас она двинулась в сторону пьяной поварихи, пока та бормотала, кричала и повторялась, плюясь обидными идиотизмами, желчью и ненавистью, равно как и ошмёточками слюнки, почиющими у неё на подбородках.
И теперь Феофания почувствовала вонь. Едва различимая, она всё же присутствовала. Ей захотелось проверить: если я сейчас обернусь, то увижу ли я две дырки в лице? Нет, определённо – всё пока не настолько плохо. Наверное, он просто думает о ней. Ей что, бежать? Нет. Она тогда скорее будет бежать к, нежели от. Ведь он может быть где угодно! По крайней мере, она может попытаться остановить непорядок.
Феофания старается не ходить сквозь людей; такое в принципе возможно, но хоть она теоретически и была сейчас нематериальна как мысль, пройти через человека – всё равно как пройти через топь – липко, мерзко и темно.
Она уже миновала кухарок, которые были будто под гипнозом; время всегда растягивается, когда она вне тела.
Да, бутыль с хересом была почти опорожнена, была и другая почти пустая бутыль, едва заметная за мешком с картошкой. Ею-то от Шаланды и отдавало. Она всегда была не дура принять на душу рюмаху хересцу, а потом, может статься, и ещё одну; это распространённое среди поваров заболевание связано с их работой, как и бултыхающийся тройной подбородок. Но вся эта дрянь? Откуда вообще всё это взялось? Она всегда хотела всё это высказать, или это просто он вложил это в её уста?
Я ничего такого не сделала, снова подумала она. Не помешает крепко об этом помнить. Но и глупость я допустила, и об этом тоже не след забывать.
Баба, всё ещё держащая девок под гипнозом своим разглагольствованием, выглядела очень уродливо в мире замедленного движения: харя её была болезненно красной, каждый раз, как она открывала пасть, её дыхание воняло, а в нечищеных зубах застряла еда. Феофания немного отклонилась вбок. Возможно ли проникнуть невидимой рукой в её тупое тело и проверить, возможно ли остановить биение её сердца?
Такого ей ещё в голову не приходило, и хотя это факт, что невозможно за что-то ухватиться, находясь вне тела, но мало ли – может, можно нарушить какой-нибудь ток или загубить какую-нибудь малюсенькую искру? Даже такое большое, жирное, недоброе существо, какое представляет собой кухарка, можно свалить с ног самыми пустяковыми недомоганиями, и тогда эта красная тупая харя затрясётся, это вонючее дыхание прервётся, этот поганый рот заткнётся…
Первое-Что-В-Голову-Придёт, Второе-Что-В-Голову-Придёт, Третье-Что-В-Голову-Придёт и крайне редкое Четвёртое-Что-В-Голову-Придёт выстроились в её голове, словно на параде планет, чтобы хором прокричать звезде по имени Солнце: Это не мы! Следи за тем, что думаешь!
Феофания со свистом ухнула в своё тело, почти потеряв равновесие, и была подхвачена Волховцом, который стоял прямо за ней.
Живо! Вспомни, что каких-то семь месяцев назад Шаланда потеряла мужа, сказала она себе, вспомни, что она же угощала тебя в детстве печеньками и что из-за ссоры со снохой её больше не пускают к внукам. Вспомни это – и увидишь бедную старуху, которая перебрала лишнего и наслушалась сплетен – да хоть бы от этой поганой г-жи Хвои. Вспомни это – потому что если дашь сдачи, то станешь той, кем он хочет, чтобы ты была! Не давай ему места в своей голове опять!
За её спиной Волховец заворчал и сказал:
— Знаю, что не пристало такое говорить даме, Фео, но ты потеешь как свинья!
Феофания, пытаясь собраться с расшатавшимися мыслями, пробормотала:
— Мать моя всегда говорила, что лошади потеют, мужчины покрываются испариной, от женщин же всего-напросто пышет жаром…
— Ой ли? – радостно переспросил Волховец. – Что ж, Фео, тогда от тебя пышет свиньёй!
От этого кухарки расхихикались, хоть уже и потрясённые тирадой поварихи, но какой-никакой, а смех всё-таки лучше таких тирад, и в голову Феофании пришло, что, может, Волховец просто до этого догадался.
Но Шаланда умудрилась подняться на ноги и затыкала угрожающим перстом в Феофанию – хотя её так штормило, что иногда, в зависимости от того, в какую сторону её клонило, она также угрожала Волховцу, одной из кухарок и стеллажу с сырами.
— Тебе мене не одурачить, злобная фифа, - сказала она. – Все знают, что ты убила старика барона! Сиделка тебя застукала! Да как ты смеешь показываться здесь? Рано или поздно ты нас тут всех ухайдохаешь, да только вот со мной ентот номер не пройдёт, накося выкуси! Надеюсь, земля разверзнется и поглотит тебе! – дорычала кухарка.
И тут она попятилась. Что-то громко стукнуло, заскрипело, оборвался, едва начавшись, крик кухарки, падающей в подвал.

________________________________________________

Примечания:

(23) В народе ходит множество историй о конных статуях, особенно о тех, на которых восседают всадники. Говорят, что у скульпторов есть особый шифр, задаваемый числом и расположением лошадиных копыт, по которому можно частично воссоздать ход исторических событий: так, если одно из лошадиных копыт находится в воздухе, значит, всадника ранили в битве; два копыта в воздухе означают, что всадника убили в битве; три копыта в воздухе указывают на тот факт, что всадник заблудился по дороге на битву; наконец, все четыре копыта в воздухе означают, что скульптор весьма и весьма смышлён. Пять копыт в воздухе значат, что, вероятно, есть как минимум ещё одна лошадь, стоящая за лошадью, на которую ты смотришь; а всадник, лежащий на постаменте с лошадью, валяющейся на нём со всеми четырьмя ногами в воздухе, означает либо его полную некомпетентность как наездника, либо то, что у лошади очень скверный норов.

(24) См. словарь, стр. 344.

(25) На самом деле, в кольчужных штанах и так полно дыр, но эти дыры не должны быть шириной с пядь.
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 5:52 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Глава 10

    Глава 10

    Тающая девушка


— Феофания Болящая, я должен попросить тебя покинуть пределы Мела, - сказал барон с деревянным лицом.
— Не покину!
Выражение лица барона не изменилось. Фаня знала, что Роланд умеет быть и таким – в нынешней ситуации хуже и не придумаешь. Герцогиня настояла на том, чтобы присутствовать при данном разговоре в его рабочем кабинете, также чтобы при этом присутствовали двое стражей из её личной свиты и двое стражей из замка. Этого хватило, чтоб заполнить почти всё пространство кабинета, и две пары стражей глазели друг на друга в духе чисто профессионального соперничества цепных псов.
— Это моя земля, Феофания Болящая.
— Я знаю, что у меня есть права! – сказала Фаня.
Роланд кивнул как заправской судья:
— Очень хороший аргумент, Болящая, но, к сожалению, у тебя нет вообще никаких прав. Ты не являешься съёмщицей или владелицей жилья или земли в этом регионе. В двух словах, у тебя нет ничего, на чём основаны права.
Он сказал всё это, не поднимая глаз от писчей бумаги.
Фаня проворно нагнулась вперёд, вырвала эту бумагу у него из рук и села обратно в кресло прежде, чем успели отреагировать стражи.
— Да как ты смеешь так со мной разговаривать, не глядя мене в глаза!
И всё же она прекрасно понимала, о чём он говорит. Её отец владел хутором – у него и были права. А у неё – нет.
— Слушай, - сказала она, - ты не можешь меня просто так выгнать. Я не сделала ничего плохого.
Роланд вздохнул.
— Я, правда, надеялся, что ты сама поймёшь причины настоящего решения, Болящая, но поскольку ты претендуешь на полную невиновность, я озвучу ряд фактов. Факт первый: ты признаешь, что забрала дитя по имени Янтарка Мелочь от её родителей и разместила её на проживание вместе со сказочными существами, обитающими в норах под землёй. Думаешь ли ты, что это подходящее место для молодой девушки? Согласно сообщениям моих людей, есть основания утверждать, что в округе водится множество улиток.
— Да постой ты, Роланд!
— Ты будешь обращаться к моему будущему зятю ‘мой повелитель’, - отрезала герцогиня.
— А ежель не буду – ударишь меня своей палкой, твоя светлость? Схватишь ли крапиву крепко?
— Как смеешь ты! – глаза герцогини горели ярким пламенем. – Ты хочешь, чтобы к твоим гостям обращались так, Роланд?
По крайней мере, его изумление этому вопросу было неподдельным:
— Понятия не имею, о чём это сейчас идёт речь.
Фаня показала пальцем на герцогиню, что побудило её телохранителей схватиться за мечи, таким образом побуждая замковых стражей потянуть за свои, чтоб не отставать. К тому моменту, как с мечами разобрались, водворив их обратно в ножны, герцогиня уже наносила ответный удар:
— Ты не должен мириться с этим неповиновением, молодой человек! Ты – барон, и ты только что уведомил… это создание о необходимости покинуть твои земли. Она не способствует поддержанию общественного порядка, и раз уж она по-прежнему своенравно настаивает на отказе покинуть эти земли, стоит ли мне напоминать тебе, что родители её – арендаторы твоей земли?
Феофания уже вся кипела из-за ‘создания’, но к её удивлению барон покачал головой и сказал:
— Нет, я не могу наказывать добропорядочных арендаторов за блудную дочь.
Блудную? Это ещё хуже, чем создание! Да как он смеет!.. И тут все её мысли разом собрались. Он и не посмел бы. Никогда не смел, за всё то время, что они знакомы, всё то время, что она была просто Фаней, а он был просто Роландом. Это были странные отношения, в основном потому, что они и отношениями-то не были. Их не то, что тянуло друг к другу: их толкало друг к другу из-за того, как устроен этот мир. Она была ведьмой, что автоматически делало её не такой, как остальная деревенская детвора, и он был сыном барона, что автоматически делало его не таким, как остальная деревенская детвора.
Не туда они пошли, когда решили в глубине души, что если две вещи сильно отличаются от всего остального, то, значит, они одинаковы между собой. Обоим было неприятно постепенно обнаруживать, что это неправда, и были сказаны слова, которые оба хотели бы друг другу никогда не говорить. Но и потом ничего не закончилось, потому что никогда и не начиналось – не начиналось по-настоящему, конечно. Так было лучше для обоих. Разумеется. Определённо. Да.
И до сих пор он никогда таким не был – таким холодным, таким глупым в таком скрупулёзном смысле слова, что было невозможно полностью переложить вину на герцогиню, хотя Фане этого и хотелось. Нет, тут было что-то ещё. Ей надо быть настороже. И тогда, наблюдая за тем, как они наблюдают за ней, она поняла, как можно быть разом и глупой, и умной.
Она взяла свой стул, комфортабельно разместила его перед рабочим столом, уселась, сложила руки и сказала:
— Прошу прощения у тебя, мой повелитель.
Повернулась к герцогине, склонила голову:
— И у тебя, твоя светлость. Я на время позабыла своё место. Такое не повторится. Благодарствую.
Герцогиня фыркнула. Меньшего Фаня никак и не ожидала, но обойтись обычным фырканьем? После такой унизительной уступки с её стороны? Смирение заносчивой ведьмы заслуживает намного большего – какой-нибудь ремарки, столь острой, что затупится, только дойдя до кости. Ну честно, могла бы постараться.
Роланд таращился на Фаню таким оторопелым взглядом, словно теперь вообще уже ничего не понимал, а то понимал и ещё меньше. Она ещё чуть больше запутала его, подав ему смятый теперь листок бумаги со словами:
— Желаешь ли ты перейти к остальным пунктам обвинения, мой повелитель?
Мгновение он боролся с собой, затем всё-таки разгладил документ на столе к вящему своему удовлетворению и сказал:
— Также наличествует дело о смерти моего отца и краже денег из его сундука.
Фаня приободрила его любезной улыбкой, от которой тому стало не по себе.
— Что-нибудь ещё, мой повелитель? Я очень хочу, чтобы мы ничего не упустили.
— Роланд, она что-то задумала, - сказала герцогиня. – Будь настороже.
Она посмотрела на стражей:
— Стража, вы также должны быть настороже, потрудитесь!
Стражи, имеющие довольно смутное представление о том, куда уж дальше быть настороже, когда они и так – вследствие напряжённой ситуации – были на куда большем стороже, чем когда-либо доселе, вытянулись, чтоб казаться выше.
Роланд прочистил горло:
— Кхм, есть ещё дело о недавно скончавшейся поварихе, которая, насколько я понимаю, упала, разбившись насмерть, практически одновременно с тем, как нанесла тебе оскорбление. Понимаешь ли ты предъявленные тебе обвинения?
— Нет, - сказала Фаня.
После секундного молчания Роланд спросил:
— Кхм, отчего ж нет?
— Потому что ты не предъявляешь мне обвинений, мой повелитель. Ты не утверждаешь однозначно, что сам так думаешь, что я украла деньги и убила твоего отца и повариху. Ты просто подаёшь мне такую мысль в надежде, что я, видимо, разрыдаюсь. Ведьмы не рыдают, и я хочу такое, об чём ни одна ведьма ране не просила. Я хочу слушание. Надлежащее слушание. А это улики. А это свидетели, то бишь люди, которые дают показания, должны давать их перед всеми. Это суд равных мне присяжных, то бишь людей одного со мной сословия, и это значит судебное предписание о законности моего ареста, то бишь Хабеас корпус, премного благодарствую.
Она встала и повернулась к выходу, загороженному борющейся кучей малой стражей. Тогда обернулась на Роланда и присела в небольшом реверансе:
— До тех пор, мой повелитель, пока ты не почувствуешь себя достаточно уверенным для моего ареста, я удаляюсь.
Они с открытым ртом смотрели, как она направляется к стражам.
— Добрых вечеров, старшина Холмогор, добрых вечеров, Волховец, добрых вечеров, господа. Это не займёт и минуты. С вашего позволения я удаляюся.
Она увидела, как Волховец подмигивает ей, пока она проталкивалась мимо его меча, а затем услышала, как стражи внезапно рухнули в кучу.
Она проследовала по коридору в зал. Огромный костёр трещал в ещё большем камине, в которым поместилась бы целая комната. Костёр горел на торфе. Такой огонь не может обогреть большую часть зала, в котором даже в середине лета не бывает тепло, но рядом с ним уютно, а если приходится вдыхать дым, то лучше дыма от торфа не придумать. Он поднимался к трубе и тёплым туманом колыхался по бокам от свиной грудинки, подвешенной коптиться.
Скоро всё снова запутается, а пока что Фаня присела отдохнуть и, коль уж отдыхает, накричать на себя за непроходимую глупость. Сколько яда может он просочить в их головы? Сколько ему надо?
Проблема с ведьмовством вот какая: получается, что все нуждаются в ведьмах, но все ненавидят то обстоятельство, что нуждаются в них, и каким-то образом ненависть к обстоятельству переходит в ненависть к человеку. Люди начинают думать: кто ты такая, чтоб владеть такими навыками? Кто ты такая, чтоб ведать такие вещи? Кто ты такая, чтобы думать, что ты лучше нас? Так Феофания и не думает, что она лучше них. Она лучше них в ведьмачестве, это да, но она не умеет связать носок или подковать лошадь, и хотя ей неплохо удаются сыры, у неё только с третьего раза получается сделать головку, от которой получится откусить кусочек зубами. У любого есть то, что у него хорошо получается. Скверно только, если он так во время и не выяснит, что же это было.
На полу камина было полно пыли, потому что чего-чего, а пыли от торфа происходит много, и пока Фаня на неё смотрела, на ней стали появляться следы от крошечных ножек.
— Так-так, - сказала она, - что вы сделали со стражами?
Ворох фиглов легонько выпотрошился на сиденье позади неё.
— Тык, - сказал Роб, - самому-то ме́не хотелося б ободрати их як липку, поелику оне как Мамай – охочи до рытья курганов, да только я увидал, что сие причинит тебе трохи трудностей, так что мы просто связали ихние шнурки промеж се́бе. Нехай винят в том малых мышей.
— Значит, так, вы никому не причините вреда, ясно? Стражи обязаны выполнять, что им велено.
— Нет, не обязаны, - презрительно ответствовал Роб. – Сие не годитися воину – быти на побегушках и делать, что велели. А что б оне сотворили тебе, аще б им было велено? Ента недотёщенная мопсиха очами метала в тебя клейморы, нехай ей пусто буде! Хах! Узрим, як ей сподобится сего дню ея вечерня ванна!
Нотки в его голосе встревожили Фаню.
— Ты никому не причинишь вреда, понял? Совсем-совсем никому, Роб.
Вождь клана заворчал:
— Полноте, полноте, Фео, я приняв до сведению, что ты молвила!
— Обещаешься ли ты своей честью фигла не скидывать сказанное мною со счетов тотчас, стоит мне отвернуться?
Роб снова заворчал, употребляя трескучие фигловские словечки, которых она никогда ранее не слышала. Звучали они не то как проклятия, не то как матюки, и пару-тройку раз, когда он их извергал, вместе с ними вылетали искры и дым. Он ещё и ногами топал, а это всегда значит, что фигл дошёл до ручки.
— Оне пришед боевым строем, дабы отрыть мою хату, отрыть мой клан, отрыть мою семью, - сказал он, и его слова звучали ещё более угрожающими от того, что он произносил их ровным и тихим голосом. Затем он изверг короткую фразу в огонь, на секунду ставший зелёным, когда слова ударили по пламени. – Я, вестимо, не ослухаюсь Ягу холмов, одначе я категорически тебе уведомляю, что аще сызнова узрю лопату поближ моего кургану, ейный владелец сначала прочует, что она зарыта ему черенком по самой килт – так что он и руки обранит, пытаясь её извлечь. А ить сие буде только начало невзгод! Коли буде какие зачистки земель под па́ствины, то клянуся своим смо́хом, что зачищати уже будем мы! – Он ещё немного потопал ногами. – И что за проша́ню мы слухае от тебе до закону? Мы до закону, вестимо, не товарищи.
— А как же Малый Безумный Артур?
Почти невозможно смутить фигла, но Роб теперь выглядел так, будто хотел сказать 'фу’.
— Ох, то гномы сотворили с ним жуткие вещи, - ответил Роб с печальным видом. – Вестимо ли тебе, что он моет своё лико кажный день? То бишь, се ладно, егда слой грязи становится шибко толстенным, одначе кажный день? Я вопрошаю тебе, может ли тело сие снести?
Только что фиглы были тут как тут – и вот их уже как ветром сдуло, и в следующий миг объявилось более чем достаточное количество стражей. К счастью, то были старшина и Волховец, потопавшие ногами ради приличия.
Старшина прочистил горло:
— Обращаюсь ли я к Феофании Болящей?
— Да вроде как да, Холмогор, - ответила Феофания, - но тут уж ты сам разбирайся.
Старшина живо огляделся и нагнулся ближе:
— Пожалуйста, Фаня, - прошептал он, - для нас всё оборотилось сурьёзно.
Он живо выпрямился и произнёс громче, чем оно того требовало:
— Феофания Болящая! Мой повелитель барон отдал мне приказ поставить тебя в известность относительно того, что ты обязана оставаться под кресельным замко́м, и…
— Чего-чего? – не поняла Фаня.
Бессловесно, закатив глаза к потолку, Холмогор вручил ей пергамент.
— А, то есть окре́ст за́мка, - поняла она. – Это означает замок и прилегающие к нему территории, - услужливо пояснила она. – Но я-то думала, барон хочет, чтобы я ушла?
— Слушай, я просто читаю, что здесь написано, Фань, и мене приказано запереть твоё помело в подземных темницах.
— Да ты здесь по впечатляющему поручению, офицер. Да вон же оно – опёрто об стену, валяй.
Старшина испытал видимое облегчение:
— Ты не собираешься доставлять какие б то не было… неприятности?
Фаня покачала головой:
— Вовсе нет, старшина. Чего мне делить с человеком, который просто выполняет свои служебные обязанности.
Старшина осторожно, с оглядкой подошёл к помелу. Всем оно было знакомо; все не раз видали, как оно пролетает у них над головой, причём, как правило, над самой-самой головой, чуть ли не каждый день. И всё же он колебался, а его рука застыла в двух вершках от древесины.
— А что произойдёт, если я к нему притронусь? – спросил он.
— Тогда оно придёт в готовность к полёту, - объяснила Фаня.
Рука старшины очень медленно отодвинулась из пространства по соседству с помелом, или, быть может, окрест помела.
— Но у меня-то оно не полетит? – тут была и мольба, и боязнь высоты.
— Думаю, не очень далеко и не очень высоко, - Фаня даже не повернула головы в его сторону.
Все знают, что у старшины кружится голова, даже когда он просто стоит на стуле. Она подошла к нему и подняла помело.
— Холмогор, а что бы осталось от твоих приказов, если бы я отказалась им подчиняться, если ты понимаешь, о чём я?
— Мне вообще-то положено тебя арестовать!
— Что? И запереть меня в темницу?
Старшина моргнул.
— Ты знаешь, что мне этого не хочется. Кое-кто из нас тебе благодарен, и мы все знаем, что несчастная старуха Шаланда надралась в хламину, бедная баба.
— Тогда я не доставлю тебе хлопот, - сказала Фаня. – Так почему бы мне не отнести это помело, о котором ты так беспокоишься, в темницу и не запереть там. Тогда и я никуда не денусь, правильно?
Облегчение разлилось по лицу старшины, и когда они спускались по каменным ступеням в подземелье, он понизил голос и сказал:
— Понимаешь, если не я – так они, те, что наверху. Похоже, теперь её светлость тут всеми командует.
Фаня видела на своём веку не очень много темниц, но народ поговаривает, что та, которая в замке, довольно неплоха по меркам подземных темниц вообще и вполне заслужит как минимум пять цепей с шаром по шкале Путеводителя по Лучшим Темницам, если таковой кто-нибудь напишет. Здешняя темница просторна, оснащена хорошей дренажной системой – удобной канавой прямо посередине, предсказуемо оканчивающейся круглой дыркой, из которой не очень плохо пахнет, в общем, так сказать, и целом. Равно как и от коз, которые вылезли из своих уютных постелей в куче сена и принялись наблюдать за ней своими глазами-щелями на случай, если она выкинет что-нибудь интересное – например, покормит их. Они не переставали есть, потому что, будучи козами, уже ели свой обед по второму кругу.
Есть два входа в темницу. Один ведёт прямо наружу: видимо, через него в старые времена затаскивали внутрь узников, потому что так не приходилось тащить их через большой зал, пачкая пол кровью и грязью.
В нынешние же дни темница используется в качестве загона для коз и расположенного на полках повыше – достаточно высоких, чтобы до них не доставали козы, кроме самых решительных – склада яблок.
Фаня подняла помело на нижнюю из полок с яблоками, пока старшина гладил козу, стараясь не смотреть вверх на тот случай, если вдруг закружится голова. Таким образом, он был совершенно не готов, когда Феофания вытолкнула его из дверного проёма, вытащила ключи из замка, захлопнула сама себя в темнице и заперла дверь изнутри.
— Прости, Холмогор, но, понимаешь, дело в тебе. Не только в тебе, конечно, и даже в основном не в тебе, и с моей стороны несправедливо злоупотреблять твоим доверием, но коли со мной обращаются как с преступницей, уж лучше мне и вести себя как преступнице.
Холмогор покачал головой:
— Знаешь, у нас есть другой ключ.
— Им будет непросто воспользоваться, раз я заняла замочную скважину, но посмотри на это с позитивной стороны. Я под замком и ключом, что кое-кому очень даже понравится, так что всё, о чём тебе треба заботиться, так это об одной маленькой детали. Понимаешь, мне кажется, что ты на всё это смотришь с неправильной стороны. В темнице я в безопасности. Не меня заперли от вас, а вас от меня.
Холмогор выглядел так, будто вот-вот расплачется, и она подумала: Нет, не могу. Он всегда достойно со мной обходился. И сейчас пытается держаться достойно. То, что я просто умнее, не значит, что он должен потерять работу. Кроме того, я и так уже знаю, как отсюда выбраться. Так всегда получается с людьми, у которых есть темницы – они не проводят в них достаточно времени сами. Она вернула ключи.
Его лицо просияло от облегчения:
— Разумеется, мы принесём тебе поесть-попить. На одних-то яблоках ноги протянешь!
Фаня уселась на солому.
— Знаешь, здесь довольно уютно. Забавно, что козья отрыжка придаёт всему тепла и уюта. Нет, яблок я откушивать не буду, но некоторые из них пора перевернуть, а то сгниют, так что я об этом позабочусь, раз уж я здесь. Конечно, пока я здесь заперта, то не смогу быть снаружи. Не смогу лечить людей. Не смогу остригать ногти на ногах. Не смогу помочь. Как там нога твоей старушки-матери? Надеюсь, всё ещё в порядке? Не могли бы вы теперь удалиться, поскольку я хочу воспользоваться дыркой.
Она услышала шаги его сапог по ступеням. Это было жестоковато, но что ещё ей оставалось? Она огляделась и подняла кипу очень старой и грязной соломы, к которой уже давно не притрагивались. Чего только в ней не ползало, не прыгало и не скользило прочь. Теперь, когда горизонт был чист, вокруг неё повысовывались головы фиглов, из которых, в свою очередь, повыпадали соломинки.
— Пригласите моего адвоката, - с улыбкой произнесла Феофания. – Думаю, ему понравится работать в тутошних условиях…
Жаба был полон энтузиазма – для адвоката, знающего, что ему заплатят жуками.
— Думаю, начнём мы с противоправного помещения под стражу. Судьи такое не любят. Если кого-то и нужно посадить в тюрьму, то они предпочитают, чтобы это было сделано от их лица.
— Кхм, вообще-то я сама себя заперла, - сказала Феофания. – Это считается?
— Об этом бы я в настоящий момент не беспокоился. На тебя было оказано давление, твоя свобода движений была урезана и тебя запугали.
— Вот ещё! Да я была в ярости!
Жаба прихлопнул когтями убегавшую многоножку:
— Тебя допрашивали два представителя аристократии в присутствии четырёх вооружённых людей, так? Никто тебя не предупредил? Никто не зачитал тебе твои права? Ты также говоришь, что барон в отсутствие каких-либо улик, тем не менее, полагает, что ты убила его отца, повариху и украла деньги.
— Думаю, Роланд изо всех сил пытается этому не верить, - сказала Фаня. – Кто-то ему соврал.
— Тогда мы должны оспорить эту ложь, определённо. Он не имеет прав кидаться голословными обвинениями в убийстве, для которых не представляется возможным привести достаточных оснований. Он рискует влипнуть из-за этого в серьёзные неприятности!
— Ой, - сказала Фаня, - так я ж не хочу, чтоб он пострадал!
Трудно понять, когда Жаба улыбается, а когда нет, поэтому Фане пришлось гадать.
— Я сказала что-то смешное?
— Совсем не смешное, не то, чтобы, зато по-своему довольно грустное и курьёзное, - ответил Жаба. – Курьёзное в данном случае значит сентиментальное. Молодой человек выдвигает против тебя такие обвинения, которые при доказательстве их правдивости могут окончиться для тебя смертной казнью во множестве точек этого мира, а ты по-прежнему не хочешь причинять ему каких бы то ни было неудобств.
— Знаю, это всё сантименты, но герцогиня на него всё время давит, а девушка, на которой он женится, влажная как… - она замолчала.
Раздалась поступь шагов на лестнице, ведущей из зала в подземелье, и в этой поступи явно отсутствовал тяжёлый звон сапожных гвоздей в обуви стража.
Это Летиция – невеста, вся в белом и слезах. Она подошла к решётке Феофаниной камеры, повисла на прутьях и продолжила плакать: не глубокими всхлипами, а просто постоянно пошмыгивая капающим носом, нащупывая в рукаве кружевной платочек, уже полностью пропитанный влагой.
Девушка не то, чтобы смотрела на Фаню – просто в целом рыдала в её направлении.
— Мне так жаль! Мне правда очень жаль! Что ты теперь обо мне подумаешь?!
Вот в этом, вот именно в этом и состоит недостаток ведьминского ремесла. Перед ней стоял человек, уже одно существование которого однажды вечером натолкнуло Фаню на размышления обо всех этих ритуалах со втыканием булавок в восковую куклу. Она, конечно, этого не сделала, потому что такие вещи не следует делать, ведьмы на это дело очень хмурятся, а ещё потому что это жестоко и опасно, а прежде всего потому, что она тогда не нашла булавок.
Теперь же это разнесчастное создание испытывает душевные страдания – создание настолько смятенное, что вся её благопристойность и достоинство смываются непрестанным потоком слёз, от которых отекает лицо. Разве ж могут они заодно не смыть и ненависть? Да и не было особой ненависти – скорее размолвка. Она всегда знала, что без длинных светлых волос благородной дамой ей не быть. Это совсем не по книжке со сказками. Просто ей не понравилось, когда обстоятельства вынудили её принять эту истину без предисловий.
— Я совсем-совсем не хотела, чтоб так получилось! – давилась слезами Летиция. – Мне правда очень-очень жаль, не знаю, о чём я вообще думала!
Опять слёзы, бегущие по этому глупому кружевному платью и – о нет, на прекрасном носике надулся прекрасный сопляно́й пузырь.
Замерев в восхищённом ужасе, Фаня наблюдала, как плачущая девушка знатно высморкалась пузырящейся субстанцией и – только не это, неужели она это сделает? Да, сделает. Да. Выжмет сочащийся платок на пол, и так уже мокрый от непрерывного плача.
— Слушай, по мне, не так уж всё и плохо, - сказала Фаня, пытаясь не слушать жуткие пузырящиеся звуки на камне. – Если бы ты только перестала на секунду плакать, уверена, всё можно было бы исправить, в чём бы там ни было дело.
И вот от этих слов раздаётся ещё больше слёз и даже самых что ни на есть подлинных старомодных рыданий, которых никто не слыхал в повседневной жизни – то есть, до сего момента. Фаня в своё время узнала, что когда люди плачут, им положено охать и ахать – по крайней мере, так написано в книжках. В реальной жизни никто не охает и не ахает. Но Летиция и охала, и ахала, а её рыдания разносились по лестнице. Тут было и что-то ещё – Фаня уловила свежепролитые, даже скорее подрасплёсканные слова и, едва они с чваканьем погрузились ей в уши, перевела их на обычный язык.
И подумала: Правда ли? Однако прежде, чем успела она что-то сказать, по лестнице снова загремели чьи-то шаги. Роланд, герцогиня и её страж спешили вниз, за ними следовал Холмогор, которому явно досаждало, что чужие стражники гремят ногами по его родному булыжнику, поэтому он старался принимать в этом процессе полноценное участие.
Роланд проскользил по мокрому месту на каменном полу и выкинул вперёд руки, чтобы защитить своими объятьями Летицию, которая немножко хлюпала и сочилась. Над ними нависла герцогиня, отчего стражам уже не оставалось пространства, где бы они могли эффектно над кем-нибудь нависнуть, так что им только и осталось, что сердито смотреть друг на друга.
— Что ты с ней сделала? – вопросил Роланд. – Как ты её сюда заманила?
Жаба прочистил горло, и Фаня бесцеремонно пихнула его носком ботинка:
— Ни слова, земноводное, - прошипела она.
Может, он и был её адвокатом, но если бы герцогиня увидела, что жаба выступает в качестве её юрисконсульта, всё бы стало только хуже.
Как оно бывает, всё стало только хуже от того, что герцогиня не увидела Жабу, потому что она закричала:
— Ты это слышал? Неужели нет предела её дерзости? Она назвала меня земноводной.
Фаня как раз собиралась сказать ‘я не про тебя, я про другое земноводное’, но во время остановилась.
Она села, одной рукой присыпав Жабу соломой, и повернулась к Роланду:
— На какой вопрос ты бы хотел не получить ответа первым?
— Мои люди знают, как заставить тебя говорить! – сказала герцогиня через плечо Роланда.
— Я уже знаю, как говорить, благодарствую. Я думала, она пришла потешиться над моей запертой фигурой, но скорее тут что-то, связанное с водной процедурой.
— Так она может выбраться наружу? – спросил Роланд старшину.
Старшина отдал честь как положено и отрапортовал:
— Никак нет, сир. Ключи от обеих дверей надёжно укомплектованы в моём кармане, сир.
Он самодовольно посмотрел на стража герцогини, как бы говоря: кое-кому тут задают важные вопросы и получают на них точные и незамедлительные ответы, вот так-то!
Эффект был заметно испорчен герцогиней, которая заметила:
— Роланд, он дважды назвал тебя ‘сир’ вместо ‘мой повелитель’. Ты не должен позволять низшим чинам фамильярничать с тобой. Я тебе это уже говорила.
Фаня так и отвесила бы Роланду пендаля за то, что он не ответил на это резко и жёстко. Она знала, что Холмогор научил его кататься на лошади, держать меч в руках, охотиться. Видимо, и манерам ему стоило научить его тоже.
— Извиняюсь, - резко сказала она, - вы меня тут собираетесь держать вечно? Мне бы не помешала смена носков, пара чистых платьев и, конечно, срамное, коли уж на то пошло.
Наверное, молодой барон почувствовал себя посрамлённым именно упоминанием слова ‘срамное’. Однако он быстро овладел собой и сказал:
— Мы, э… Так сказать, я, э… полагаю, что нам придётся содержать тебя в ограничивающих, но человеческих условиях в месте, находясь в котором ты не сможешь нарушать порядок, до тех пор, пока не будет отыграна свадьба. В последнее время ты оказываешься в центре многих несчастных случаев. Мне жаль.
Фаня не посмела ничего ответить, потому что невежливо расхохотаться после такой торжественной и глупой фразы. Он продолжал с деланной улыбкой:
— Тебе будут предоставлены удобства, и конечно, мы выведем коз, если пожелаешь.
— Мне прельстительнее, чтобы их оставили здесь, если ты не возражаешь. Я начинаю находить удовольствие в их обществе. Можно задать вопрос?
— Да, разумеется.
— Дело же не в прялках? – спросила Фаня.
В конце концов, это глупое умозаключение заставит их подумать только об одном.
— Что-что? – переспросил Роланд.
Герцогиня торжествующе засмеялась:
— Ну да, наглая и чересчур самоуверенная девчонка взялась нас поддразнить и ненароком выдала свои намерения! Сколько у нас прялок в этом замке, Роланд?
Парень вздрогнул. Он постоянно вздрагивал, когда к нему по имени обращалась его будущая тёща.
— Право, не знаю. Думаю, у кастелянши есть одна, и в донжоне всё ещё стоит прядильное колесо моей матери… их всегда хватает вокруг. Моему отцу нравится – нравилось – когда люди работают руками. И… в общем, точно я не знаю.
— Я велю людям обыскать замок и уничтожить каждую из прялок! – сказала герцогиня. – Уж я позабочусь о том, чтобы её слова лишились действительной силы! Конечно, кто не знает о злобных ведьмах и прялках? Стоит разок уколоть пальчик – и мы все на века уснём!
Летиция просопела в заложенный нос:
— Знаешь, мам, ты никогда не разрешала мне и притронуться к прялке.
— И ты никогда к ней не притронешься, Летиция, ни разу за всю свою жизнь. Эта вещь предназначается для класса трудящихся. Ты – дама. Прядение – для слуг.
Роланд побагровел.
— Моя мать пряла, - проговорил он. – Когда она сидела за прялкой в донжоне, я, помнится, сидел рядом. Мать тогда делала перламутровые вставки на платье. Никто не тронет эту прялку.
Глядящей сквозь решётку Фане подумалось, что только человек без сердца, с мизерным запасом доброты и напрочь лишённый простого людского соображения что-то на это скажет. Но у герцогини и не было простого людского соображения, наверное, потому, что он есть у простолюдинов.
— Я настаиваю… - начала она.
— Нет, - сказал Роланд.
Сказано было не громко, но так тихо, что прозвучало оглушительней крика, с палитрой полутонов и ноток, остановивших бы даже стадо слонов на бегу. В данном случае одну-единственную герцогиню. Но её взгляд, кинутый на будущего зятя, сулил ему неприятности в один прекрасный день, когда у неё будет время таковые придумать.
Из сочувствия к нему Фаня сказала:
— Слушайте, я помянула прялки только чтоб поязвить. Такого теперь не бывает. Не уверена, что и бывало. То бишь, чтобы люди уснули на века, а деревья и растения продолжали расползаться по дворцу. Как такое может быть? Тогда бы и растения уснули. А то ежевика прорастёт в носопырки, а от такого кто угодно проснётся. А что будет, когда пойдёт снег?
Говоря это, она сосредоточила внимание на Летиции, которая разве что не кричала одно преинтересное пролитое слово, которое Фаня взяла на заметку, чтобы позже обдумать.
— Вижу, ведьма привносит разлад всюду, куда ступает её нога, - сказала герцогиня, - а посему ты останешься здесь в куда более достойных условиях, нежели те, коих ты заслуживаешь, пока мы не повелим иначе.
— А что ты скажешь моему отцу, Роланд? – нежно пропела Фаня.
Его словно ударили, хотя могли бы, если бы до Болящего дошёл бы слух о происходящем. Ему понадобится ужасно много стражей, если Болящий прознает, что его младшая дочь заперта с козами.
— Вот что я тебе скажу, - подсказала Фаня. – Почему бы нам не сказать, что я осталась в замке разобраться с важными делами? Уверена, старшина сумеет передать отцу весточку так, что его не расстроить?
Она произнесла это в вопросительной интонации и увидела, как Роланд кивнул в ответ, но герцогиня не удержалась:
— Твой отец – арендатор у барона и будет делать, что ему велено!
Теперь Роланд старался не заёрзать. Когда Болящий работал на старика барона, они, как тёртые калачи, пришли к разумному соглашению, состоявшему в том, что Болящий будет делать всё, что барон его попросит. При условии, что барон будет просить Болящего делать то, что Болящий делать захочет и что делать будет надо.
Вот что значит лояльность, объяснил ей однажды отец. Это значит, что хорошие люди всех сословий работают как следует, когда понимают свои права, обязанности и достоинство простого люда. А простой люд ценит своё достоинство ещё и оттого, что, плюс минус постельное бельё, кастрюли и сковородки, кое-какие инструменты да ножи, это более-менее всё, что у него есть. Это негласная договорённость, её и оглашать без надобности, потому что каждый разумный человек знает, как она работает: пока ты хороший хозяин, я буду хорошим работником. Буду лоялен тебе, пока ты лоялен мне, и пока цепь не нарушена, всё так и есть.
А Роланд эту цепь нарушает, по крайней мере, позволяет герцогине делать это за него. Его род правит Мелом несколько веков и имеет подтверждающие это документы. А вот когда нога первого из рода Болящих ступила на Мел, нечего было и доказывать: тогда ещё не изобрели бумаги.
Народ сейчас не в восторге от ведьм – народ огорчён и запутан – но последнее, с чем мог бы справиться Роланд, так это с мистером Болящим, который ищет ответа на свой вопрос. Даже с проглядывающей сединой в волосах Болящий может задать пару вопросов, на которые очень трудно ответить. А мне приходится здесь торчать, подумала Фаня. Я нащупала нить, а с нитью известно что надо делать – тянуть за неё.
Вслух:
— Я не против здесь остаться. Уверена, нам не надо неприятностей.
Роланда это успокоило, но герцогиня повернулась к Холмогору и спросила:
— Ты уверен, что она заперта?
Холмогор вытянулся по струнке; он и так уже стоял по стойке смирно, а теперь чуть не на носочки встал.
— Так точно, ма… твоя светлота, как я и сказал, есть только один набор ключей, подходящих к обеим дверям, и они у меня в кармане вот здесь.
Он хлопнул себя по правому карману, издавшему звяканье. Похоже, звяканья для герцогини хватило, так как она сказала:
— Тогда думаю, что этой ночью мы можем спать спокойнее, старшина. Пойдём, Роланд, и, главное, позаботься о Летиции. Боюсь, ей снова нужно лекарство – кто знает, что поганая девка ей наговорила.
Фаня смотрела, как они все уходят, кроме Холмогора, у которого хватило приличия выглядеть смущённым.
— Не мог бы ты, пожалуйста, подойти сюда, старшина?
Холмогор вздохнул и подошёл поближе к решётке.
— Фань, ты ж мне не доставишь неприятностей.
— Что ты, нет, конечно, Холмогорушка, и надеюсь и верю, что и ты мне их не доставишь.
Старшина закрыл глаза и застонал.
— Ты ведь что-то задумала? Так я и знал!
— Скажем так, - Фаня нагнулась вперёд. – Насколько, по-твоему, вероятно, что я останусь в этой камере на ночь?
Холмогор поспешил ощупать карман.
— А ты не забывай, что у мене… - На него жалко было смотреть – лицо его приуныло как мордочка отруганного щеночка. – Ты обчистила мой карман!
Он поглядел на неё жалобно, как щенок, которому теперь светит кое-что пострашнее выговора.
К потрясенному благоговению старшины, Фаня опять с улыбкой отдала ему ключ:
— Ты же не думаешь, что ведьме треба ключи? Обещаю воротиться сюда к семи утра. Думаю, ты согласишься при данных обстоятельствах, что это очень хорошая сделка, особенно учитывая, что я выкрою время переменить бинты на ноге твоей матери.
Выражения его лица было достаточно. Он благодарно схватил ключи. С робкыя надеждой вопросил:
— Видимо, мне лучше не спрашивать, как ты собираешься выйти?
— Не думаю, что в данных обстоятельствах этот вопрос уместен, старшина, согласен?
Он помялся, затем улыбнулся:
— Благодарствую, что подумала о ноге моей матери. Сейчас она у неё немного фиолетовая.
Фаня глубоко вздохнула.
— Беда в том, Холмогор, что ты да я – единственные, кто думают о больной ноге твоей матери. Есть старики, коим треба помощь, чтоб в ванну залезть да обратно вылезти. Есть пилюли и зелья, которые треба изготовить и доставить людям, живущим в труднодоступных местностях. Есть старик Поскака́ль, который почти не способен ходить, пока я не вотру ему жидких мазей.
Она вытащила свой дневник, взяла, держа вместе с верёвками и резинкой, и помахала всем этим перед ним.
— У меня полно дел, поскольку я ведьма. Ежли я их не сделаю, то кто? У молодой Тролльдолю́хи скоро двойня – я в том уверена, мне слыхать отдельные удары их сердец. В первой раз рожать. Она ужо крепко напугана, а ближайшая повивалка в пятнадцати вёрстах да при том, надоть сказать, близорука и забывчива. Ты офицер, Холмогор. Офицерам положено проявлять находчивость, так что если бедная молодая мать придёт до тебе за помощью, уверена, ты найдёшься, что сделать.
Она имела удовольствие наблюдать, как тот побелел словно полотно. Прежде, чем он мог заикнуться в ответ, она продолжила:
— Но я-то ничем помочь не могу, понимаешь, потому что поганая ведьма должна сидеть заперто́й на тот случай, ежель ей в руки вдруг попадёт полностью укомплектованная и готовая к работе прялка! Должна сидеть запертой из-за сказки! Да только, сдаётся мне, кто-то тем временем рискует умереть. А ежели я позволю им умереть, значит, я плохая ведьма. Да только я и так, и так плохая ведьма. Выходит, что плохая – ведь ты же меня запер.
Вообще-то ей было его жаль. Он вырос до старшины не для того, чтобы решать такие вопросы; большая часть его тактического опыта лежала в сфере ловли сбежавших свиней. Винить ли мне его за то, что ему приказали сделать? размышляла она. В конце концов, нельзя винить молоток за то, что с ним делает плотник. Однако, у Холмогора есть мозги, а у молотка нет. Наверное, не мешает пользоваться мозгами.
Фаня подождала, пока звуки шагов старшины не убедили её, что тот принял совершенно верное решение держаться сегодня от её камеры на благоразумном расстоянии и, может, подумать немного о своём собственном будущем. Фиглы повылазили изо всех щелей у неё за спиной, а у них отличный нюх на то, как оставаться незамеченными.
— Не треба было вам выуживать у него из кармана ключи, - сказала она, когда Роб в Гроб отхаркнул соломинку.
— Ой ле? Он желает тебе сидеть взаперти!
— Да, но он достойный человек. – Она понимала, что это звучит глупо, и Роб, должно быть, тоже это понимал.
— Ах вестимо, годный людына, як запер тебе чрез веление мразной мопсихи? – проворчал он. – А что про ту большую малую капающую жердёвку? Да пред ею, як я смекаю, треба було построить канаву.
— Она, кубыть, наяда? – предположил Вакула Дурень.
Однако большинство мнений склонилось в пользу того, что девушку изготовили изо льда, и теперь она тает. Ступенями ниже уверенно купалась мышь.
Почти неосознанно Фанина левая рука проскользнула в карман и вытащила верёвку, сразу брошенную до поры до времени на голову Роба. Рука вернулась в карман и изъяла на свет Божий любопытный ключик, который она подобрала на обочине дороги недели три назад, пустой пакет из-под цветочных семян и камушек с дырочкой. Фаня всегда подбирала камушки с дырочками, потому что они на счастье; она носила их в кармане, пока те не протирали ткань, вываливаясь и оставляя по себе лишь дырку. Этого достаточно для конструирования аварийного бардака, разве что обычно надо ещё что-нибудь живое. Обед Жабы, состоявший из жуков, уже исчез – преимущественно в Жабе, так что она подняла его самого и аккуратненько присобачила в узор конструкции, не обращая внимания на его угрозы подать в суд.
— Не понимаю, почему ты не воспользуешься фиглами, - попробовал он последнее средство. – Им такое по нраву!
— Верно, одначе в половине случаев собранный мною бардак в итоге указывает на ближайшую корчму. А теперь просто повиси там, ладно?
Козы продолжали жевать, пока она двигала бардак то туда, то сюда, выискивая зацепку.
Летиции было очень жаль, очень мокро и жаль. А последний ряд пролитых слов был тем рядом слов, которых ей не хватило смелости произнести, но и не хватило сноровки прервать. Это были слова ‘Я не хотела!’
Никто не знает, как работает бардак. Все знают, что работает. Может, вся его функция сводится к тому, чтоб заставить сборщицу думать. Может, его функция – дать пищу взору, пока думаешь, Фаня и подумала: В этом здании кто-то ещё владеет магией. Бардак перекособочился, Жаба пожаловался. Вывод серебряной нитью проплыл через её Второе-Что-В-Голову-Придёт. Она возвела глаза к потолку. Серебряная нить блестит, она думает: в этом здании кто-то пользуется магией. Кто-то, кому очень жаль.
Возможно ли, что постоянно бледная, постоянно сырая и безвозвратно акварельная Летиция на самом деле ведьма? Немыслимо. Ну да чего гадать, когда можно просто пойти и проверить. Хорошо, что бароны Мела ладили с людьми столько поколений, что забыли, как их запирать. Темница превратилась в сарай для коз, а разница между темницей и козлиным сараем в том, что в козлином сарае не надо разводить огонь, потому что козы сами умеют держать тепло. А вот в темнице надо, если хочешь, чтоб твоим узниками было уютно и тепло, а если твои узники тебе действительно не нравятся – то чтобы им было неуютно и тепло. В конечном счёте жарко. Бабушка Болящая сказала Фане в детстве, что в темнице полно жутких штуковин из металла, в основном, чтобы отделять от людей по кусочку, но как оказалось, в ней никогда не сидело настолько плохого узника, чтоб их на нём использовать. И если уж на то пошло, в замке никому и не хотелось использовать эти штуковины, в которые то и дело попадают пальцы, если неаккуратно с ними обращаться, так что всё это отправили кузнецу на переплавку в более практичные инструменты вроде лопат и ножей, кроме Железной Девы, которую употребляли как зажим для репы, пока не отвалилась верхушка.
Поскольку никто в замке не пылал особым интересом в темнице, все забыли, что в ней есть дымоход. Вот почему Фаня посмотрела вверх и увидела высоко над собой ту голубую заплатку, которую узники зовут небом и которую она сама, стоит заплатке достаточно потемнеть, станет звать выходом.
Воспользоваться дымоходом оказалось чутка мудрёней, чем она надеялась; он был слишком узок для девушки верхом на помеле, так что ей пришлось повиснуть на прутьях помела и позволить ему протащить её тело сквозь дымоход, а она помогала себе, отталкиваясь изнутри ногами.
По крайней мере сориентироваться наверху для неё не составило труда. На это способен каждый ребёнок. Наверное, нет мальчика из Мела, который не нацарапал бы своё имя на кровле, причём скорее всего неподалёку от имён своего папы, дедушек, прадедушек и даже прапрадедушек, чьё дальнейшее генеалогическое древо затёрлось от времени. Смысл за́мка в том, что никто не должен проникнуть внутрь, если те, кто внутри, этого не хотят, так что вы не увидите в стенах окон, пока не заберётесь под самую крышу, где расположены лучшие покои. Роланд давно уже переехал в покои своего отца – она знает, потому что помогала ему перетащить туда его вещи, когда старик барон наконец признал себя слишком больным, чтобы подниматься по лестнице. Герцогиня, стало быть, в большой гостевой комнате на полпути между покоями и Башней Девы – так и называется башенка – где спит Летиция. На следующее обстоятельство никто не обращает специального внимания, но подразумевается, что мать невесты спит в комнате между женихом и невестой с ушками на макушке на предмет шелеста женского платочка или, чего там, женской сорочки, такой-то ночкой.
Фаня тихо прокралась через полумрак и аккуратно ступила в альков, когда услышала шаги от лестницы. Они принадлежали горничной, несущей кувшин на подносе, который она чуть было не разлила, когда распахнулась дверь в комнату герцогини и герцогиня собственной персоной уставилась на неё, просто чтобы убедиться, что ничего не происходит. Когда горничная продолжила путь, Фаня последовала за ней, бесшумно и, раз уж умела, в невидимом режиме. Сидящий у двери страж с надеждой поднял глаза, когда прибыл поднос, но ему в резких тонах было сказано идтить вниз и взять себе ужин самому; когда горничная вступила в комнату, поднос был оставлен возле большой кровати, и горничная ушла, секунду подумав, не померещилось ли ей.
Летиция, казалось, спала под едва выпавшим снегом, но это впечатление было подмочено, стоило понять, что в основном это скомканные салфетки. Причём использованные. Их крайне редко можно встретить на Мелу, ведь они весьма дорогие, а если уж кому и перепадут, то считается незазорным высушить их перед очагом для повторного использования. Фанин отец рассказывал, что в детстве ему приходилось высмаркиваться в мышь, но скорее всего это было сказано, чтоб она взвизгнула.
Летиция высмаркнулась с неподобающим девушке благородного происхождения звуком гудка и вдруг, к удивлению Фани, подозрительно оглядела комнату.
— Тут кто-нибудь есть? – вопрос, который, если задуматься, никогда ни к чему конструктивному не приводит.
Фаня забралась ещё глубже в тень. Когда выдавались особо хорошие деньки, Фане иной раз удавалось одурачить бабу Яроштормицу, а сопливая принцесска ну никак не могла ощутить её присутствие.
— Знаешь, я могу и закричать, - сказала Летиция, продолжая озираться. – Прямо за моей дверью стоит страж!
— Вообще-то он пошёл за ужином, - сказала Фаня, - что по мне, откровенно говоря, очень непрофессионально. Ему следовало дождаться, пока его сменит другой страж. Лично я думаю, что твою мать больше заботит, как её стражи выглядят, чем то, как они думают. Даже молодой Волховец несёт стражу лучше них. Порой люди даже не догадываются, что он рядом, пока не похлопает их сзади по плечу. Ты знала, что люди очень редко начинают кричать, пока с ними разговаривают? Не знаю, почему. Думаю, потому что нас воспитали быть вежливыми. А коли думаешь, что сейчас закричишь, я на то замечу, что если я намеревалась бы сделать что-то плохое, то уже сделала бы это.
Пауза затянулась на дольше, чем Фане хотелось бы. Потом Летиция сказала:
— У тебя есть все права злиться. Ты же ведь злишься?
— В настоящий момент – нет. Кстати, не хочешь выпить своё молоко, пока оно не остыло?
— Вообще-то, я всегда сливаю его в уборную. Знаю, так пищу не переводят и есть множество бедных детей, которые с удовольствием выпили бы кружку парного молока перед сном, но моего они не заслуживают, потому что мать велит кухаркам класть в него лекарство, чтобы помочь мне заснуть.
— Почему? – недоверчиво спросила Фаня.
— Она думает, что оно мне нужно. Даже и не знаю. Ты не представляешь, каково это. Словно находишься в тюрьме.
— Ну теперь-то я знаю, - возразила Фаня.
Девушка в кровати снова начала плакать, и Фаня зашикала на неё, пока та не смолкла.
— Я не хотела, чтобы до этого дошло, - Летиция высморкалась, будто в охотничий горн протрубила. – Я просто хотела, чтобы ты перестала так сильно нравиться Роланду. Ты представить себе не можешь, каково это – быть мной! Большее, что мне дозволяется делать – это рисовать картины, и только акварелью. Даже рашкулем набросков делать нельзя!
— Мне приходило это в голову, - Фаня задумалась. – В своё время Роланд писал письма дочери лорда Гагары — Йодине, так та тоже всё время рисовала акварелью. Я-то всё гадала, может, это такое наказание.
Летиция её не слушала:
Тебе не приходится только и делать, что сидеть и рисовать картины. Ты можешь летать повсюду, когда заблагорассудится, - продолжала она. – Приказывать людям, заниматься интересными вещами. Ха-ха, я хотела стать ведьмой, когда была маленькой. Но судьба даровала мне длинные белокурые волосы, бледное чело и очень богатого папу. И что же в этом хорошего? Такие девушки не могут быть ведьмами!
Фаня улыбалась. Они приближаются к правде, и тут важно оставаться любезной и дружелюбной, пока плотину снова не прорвёт и их всех не затопит.
— У тебе в детстве была книжка со сказками?
Летиция снова высморкалась:
— Ах, да.
— Это случаем не та, в которой очень страшная картинка гоблина на странице седьмой? Я зажмуривалась, когда доходила до этой страницы.
— Я его заштриховала чёрным мелком, - тихим голосом сказала Летиция, как если бы для неё было облегчением рассказать это кому-то.
— Я тебе не нравилась. Так что ты решила употребить против мене магию, - сказала Фаня очень тихо, потому что в Летиции опять намечался душевный надлом. И в самом деле, девушка снова потянулась за салфетками, но внезапно оказалось, что у неё на миг иссяк запас слёз – правда, только на миг.
— Мне так жаль! О, если бы я только знала, то я бы ни за что и никогда…
— Наверное, мне треба поведать тебе, - продолжила Фаня, - что Роланд и я были… можно сказать, друзьями. Более-менее единственными друзьями друг для друга. Одначе по-своему это была неправильная дружба. Мы не сошлись; нас столкнуло. А мы этого не осознавали. Он – сын барона, а как только узнаёшь, что ты сын барона, и всем детям растолковано, как себя с сыном барона вести, тогда у тебе остаётся не густо друзей, с коими можно поговорить. Тогда-то таким вот другом оказалась я. Я была девчонкой достатышно умной, чтобы стать ведьмой, а при таком ремесле, доложу я тебе, не шибко кто с тобой водится. Если угодно, двое предоставленных самим себе детей подумали, что одинаковы. Теперича я знаю, как всё обстоит. К сожалению, Роланд первым это понял. Вот и вся правда. Я ведьма, он барон. А ты будешь баронессой, и тебе не треба волноваться, ежели ведьма и барон – ко всеобщей выгоде – ладят меж собой. Вот те и всё, что есть рассказать об этом всём, да и то давно и не правда.
Она увидела облегчение Летиции, словно лучи восходящего солнца в долине.
— Вот тебе и вся моя правда, панночка, да только и я хочу правды от тебя. Почему бы нам не выбраться отсюда? Боюсь, какой-нибудь страж ворвётся и засунет мене туда, откедова я не сдюжу выбраться.
Фане удалось усадить Летицию на помело рядом с собой. Девушка поёрзала, но лишь ахнула, когда помело поплыло по ветру от бойниц замка, проплыло вниз и приземлилось в поле.
— Ты сейчас видела этих летучих мышей?! – спросила Летиция.
— А, они часто летают вокруг помела, ежели не шибко мчишься. Думается, им бы от него бежать, ан нет. А теперь, госпожа, когда мы вдалеке и никто не придёт на помощь, скажи мне, что ты такого сделала, что народ мене возненавидел.
Паника охватила лик Летиции.
— Нет, я тебе ничего не сделаю, - сказала Феофания. – Если б хотела, уже давно б сделала. Но я желаю привести свою жизнь в порядок. Скажи мне, что ты сделала.
— Я использовала приём страуса, - живо ответила Летиция. – Знаешь, это называется антипатической магией: делается модель человека и втыкается головой вниз в ведро с песком. Мне правда очень-очень жаль…
— Да-да, это ты уже говорила, - сказала Фаня, - однако ж я ни в жисть не слыхала ни о каком таком приёме. Даже не понимаю, как это может работать. Послушать – чушь чушью.
Но на мне однако сработало, подумала она. Эта девушка даже не ведьма, и то, что она попыталась сделать, не было настоящим заклинанием – и всё же, это сработало на мне.
— Иначе оно и не должно звучать, ведь это магия, - робко предположила Летиция.
— Но должен же быть смысл, - Фаня уставилась на звёзды, которые появлялись на небе.
— Что ж, - сказала Летиция, - я нашла этот приём в ‘Книге Любовных Заклинаний’ Анафемы Бруннеры, если тебе это о чём-то говорит.
— Это там, где на обложке авторша сидит на помеле? Сидит, причём, задом наперёд. Там даже ремня безопасности нет. И ни одна ведьма, которую я когда-либо встречала, не носит защитных очков. А уж брать с собой на метлу кошку – об этом даже и думать не след. И имя фальшивое. Я видела книгу в товарном каталоге Престижа. Мусор. Для сопливых девок, кои думают, что для магии только и треба, что купить дорогущее помело с приклеенным на конце самоцветом, не в обиду будет сказано. Можно с тем же успехом вытащить палку из изгороди и назвать её волшебной палочкой.
Ничего не говоря, Летиция идёт к изгороди, разделяющей поле и дорогу. Под изгородью всегда найдётся удобная палка, если как следует поковыряться. Девушка как попало машет найденной палкой, и та оставляет после себя в воздухе голубоватый след.
— Как-то так? – спрашивает она.
Продолжительное время не слышно ни звука, кроме редкого уханья совы и, для обладателей самого острого слуха, шелеста летучих мышей.
— Сдаётся мне, пришло нам время хорошенько поболтать, - говорит Феофания.
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 6:02 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Глава 11

    Глава 11

    Костёр ведьм


— Говорю тебе, я всегда желала стать ведьмой, - сказала Летиция. – Ты не знаешь, сколь тягостно, когда фамилия твоя живёт в роскошном поместье и берёт начало из рода столь древнего, что герб её уже отрастил себе горб и метит в гроб. Всё это тяготит меня, и, с твоего позволения, я бы очень желала родиться с твоими недостатками. Я узнала о каталоге Престижа, однажды отправившись на кухню и услышав, как над ним хихикают две служанки. Они убежали, так и не переставав хихикать, но оставили каталог. Мне не удаётся заказывать столько вещей, сколько угодно, поскольку моя горничная следит за мной и докладывается матушке. Зато кухарка порядочная, так что я даю ей деньги и номера из каталога, и соответствующие товары доставляют её сестре в Над-ляжками-во-Ржи. В то же время я не могу заказать ничего чересчур объёмного, поскольку служанки всё время всюду убираются и смахивают пыль. Мне очень хочется котёл, в котором можно делать зелёные пузыри, но, судя по твоим словам, это лишь безделушка.
Летиция вытащила из изгороди ещё пару палок и воткнула перед собой в землю.
Их концы озарились голубыми огоньками.
— В руках любого другого это шутка, - сказала Фаня. - Но у тебя тут мясо можно жарить.
— Ты правда так думаешь? – Летиция жадно ловила её слова.
— Не уверена, что вообще могу думать, находясь вверх тормашками с головой в песке. Знаешь, это похоже на магию волшебников. Этот фокус… так значит, говоришь, он описан в книге Бруннеры. Прошу прощения, конечно, но это действительно бутафория ради престижа… Не по-настоящему. Только для тех, кто думает, что ведьмачество – это цветочки, любовные зелья и танцы без штанов – не могу представить ни одной настоящей ведьмы, которая бы этим занималась… - Фаня замялась, потому что была от природы честна, и продолжила: - Ну, кроме, может, тётушки Ох, когда её охватывает соответствующее настроение. Это такое ведьмачество, с которого срезали всю коросту, а ить настоящее ведьмачество – это суть одна сплошная короста. Но ты взяла одну из её дурацких магических техник, которые годятся лишь на потеху горнишным, использовала её на мене и она сработала! У тебя в роду есть настоящая ведьма?
Летиция покачала головой, и её длинные белокурые волосы зазолотились даже под лунным светом:
— Никогда о такой не слышала. Мой дедушка был алхимиком – любителем, конечно. Его занятия – причина тому, что в Залах больше нет правого флигеля. А мама… Не могу представить её колдующей, а ты?
— Её-то? Ещё как!
— Ну, я никогда такого за ней не замечала, и потом, у неё благие намерения. Она говорит, что хочет для меня только самого лучшего. Она потеряла всю свою семью в пожаре, разве тебе об этом неизвестно. Всё потеряла, - сказала Летиция.
Феофания не могла испытывать к девушке неприязнь, даже если б захотела. Всё равно, что испытывать неприязнь к недоумевающему щенку, и всё-таки она не удержалась от:
— А у тебя тоже были добрые намерения? Ну, знаешь, когда ты сделала мою куклу и воткнула вниз головой в ведро с песком?
В Летиции, наверное, пряталось целое водохранилище, не иначе. Она всегда вот на столько от слёз – на чайную ложечку.
— Слушай, да не держу я зла, честно. Хотя, откровенно говоря, хотелось бы мне верить, что это всего лишь магический приём. Тогда просто вытащи куклу из песка, и мы обо всём забудем. Прошу, не начинай снова плакать – слишком мокро.
Летиция пронудила в заложенный нос:
— Ах, просто я сделала это не в Баронстве. Я оставила куклу дома. В библиотеке.
Последнее слово колокольчиком прозвенело в голове Феофании.
— Библиотеке? С книгами?
Ведьмам не положено особо интересоваться книгами, но Феофания прочла все, до каких только смогла добраться. Заранее никогда не известно, что можно узнать из книги.
— Для этого времени года ночь дюже тепла, а дом твой лежит не шибко далёко. Сможешь воротиться в башню и улечься спать через пару часов.
Впервые с того момента, как Феофания её встретила, Летиция улыбнулась – улыбнулась по-настоящему.
— Могу ли я на сей раз сесть спереди? – спросила она.
…Феофания летит и летит над самым меловым плоскогорьем.
Луна растёт, теперь капельку не доставая в бочине до полнолуния и по всем приметам знаменуя близость осеннего равноденствия, кровавой медью выкрасилась. Это повис в воздухе дым от горящего жнива. Почему от голубого дыма горящих пеньков пшеницы луна становится красной, она не знает и не полетит узнавать.
А Летиция нашла свой рай. Всю дорогу трещит – всяко лучше, чем сопли размазывать. Всего восемью днями моложе её самой. Феофания знает – потрудилась узнать. Но это лишь числа. По ощущениям всё иначе. Чувствуется – гожусь ей в матери. Странно, но Петулия, Аннаграмма и остальные говорят ей то же самое: ведьмы стареют изнутри. Кому-то надо заниматься всеми этими вещами, от которых крутит живот, словно прялка прядёт. Вещи, которые никому не следует видеть. В одиночестве и тьме ведьмой делается дело. В далёкой деревне рожает молодая мать и всё пошло не так – остаётся надеяться, что найдётся местная повивалка, которая сможет хотя бы приободрить; но как только дойдёт до решения, от которого зависит жизнь или смерть – его примет ведьма. Часто это выбор не между хорошим решением и плохим – это выбор между двумя плохими решениями: нет правильного выбора, есть просто выбор.
Вдруг она видит, как что-то несётся по залитому лунным светом дёрну, легко равняясь с помелом, без усилий выдерживая скорость его полёта. Несколько минут не отстаёт, потом в кручёном прыжке меняет курс и ныряет обратно в лунные тени.
Заяц бежит в огонь, думает Феофания, да и я, похоже, тоже.
Залы Напа́мятных – на дальнем конце Мела, действительно на дальнем конце, потому что мел там уступает место глине и гравию. Парковые леса исходят высокими деревьями, хлещут фонтаны перед самим домом, растягивающим смысловые границы слова ‘зала’ до предела – ведь это шесть сгруппированных дворцов. Тут и пристройки, и флигеля, и огромное декоративное озеро, и флюгер в виде цапли, в который Феофания чуть не врезается, глядя на всё это великолепие…
— Сколько народу здесь обретается? – спросила-таки она, выровняв помело и приземляясь на то, что сверху казалось газоном, а при ближайшем рассмотрении оказалось полянкой высохшей травы чуть не в сажень глубиной. Потревоженные вторжением с воздуха кролики бросились врассыпную.
— Нынче лишь я и матушка, - мёртвая трава затрещала у неё под ногами, когда она спрыгнула с метлы, - и, разумеется, слуги. У нас их довольно много. Ты не волнуйся, теперь они все, верно, спят.
— Сколько слуг треба для двух персон?
— Около двухсот пятидесяти.
— Я тебе не верю.
Идущая впереди к дальней двери Летиция обернулась:
— Ну, учитывая их семьи, на хуторе сорок, ещё двадцать на маслобойне, ещё двадцать четыре на лесопилке и семьдесят пять для работы в садах, включая банановую оранжерею, ананасовую теплицу, дынную бахчу, бассейн для выращивания кувшинок и пруд для разведения форели. Остальные работают в доме и пенсионных комнатах.
— А что это такое?
Летиция остановилась, положив руку на покрытую ржавчиной круглую медную ручку двери:
— Ты же думаешь, что моя матушка очень груба и только знает, что командовать?
Феофания понимала, что альтернативных правде ответов тут не найдётся, даже под угрозой полунощных слёз.
— Да, думаю.
— И ты права, - сказала Летиция, поворачивая ручку. – Но она лояльна к людям, которые лояльны ей. Это семейное. Никого никогда не увольняют из-за старости, болезни или несообразительности. Если они не справляются в своих домиках, то живут во флигелях. Вообще-то, большая часть слуг присматривает за старыми слугами! Может, мы старомодны, отчасти высокомерны и отстаём от времени, но никому, кто работает на Напа́мятных, не придётся стоять с протянутой рукой на старости лет.
Наконец, расшатанная ручка повернулась, открывая дверь в длинный коридор, пахнущий… пахнущий… стариной. Только так и можно определить этот запах, но если есть время подумать, можно подробнее описать его как смесь сухой плесени, сырой древесины, пыли, мышей, мёртвого времени и старинных фолиантов, которые сами по себе прелюбопытно пахнут. Довольно полное описание, решила Феофания. Дни и часы тихонько умирают себе здесь, никем не замеченные.
Летиция что-то нащупала на полке в двери и зажгла фонарь.
— Сюда давно уже никто не приходит, кроме меня, - сказала она, - потому что здесь водятся приведения.
— Да, - Феофания постаралась говорить будничным голосом, как будто это дело житейское. – К примеру, вон та безголовая дама с тыквой под мышкой. Прям сейчас она направляется к нам.
Ожидала ли она увидеть страх на лице Летиции? Или слёзы? Во всяком случае Фаня не ожидала, что Летиция скажет:
— Это Королёк. Мне нужно будет поменять ей тыкву, как только поспеют новые. Они со временем подвядают. – Она повысила голос: - Это всего лишь я, Королёк, бояться нечего!
Издав звук, подобный вздоху, безголовая женщина развернулась и пошла прочь по коридору.
— Тыква – моя идея, - продолжила Летиция в общительной манере. – До этого с ней было просто невозможно иметь дело. Всё искала свою голову, понимаешь? Тыква её успокаивает, и, между нами, не думаю, что она видит разницу, бедная душа. Кстати, её не казнили. Похоже, она хочет, чтобы все это знали. То был всего-навсего нелепый несчастный случай с пролётом лестницы, кошкой и серпом.
И эта девушка проводит всё своё время в слезах, подумала Фаня. Но это её дом. Она сказала:
— Ещё каких-нибудь привидений покажешь, просто на тот случай, если я снова испытаю желание обмочиться?
— Что ж, потом, - Летиция пошла по коридору. – Кричащий скелет перестал кричать, когда я дала ему старого плюшевого мишку, хотя я и не уверена, почему это сработало… Ах да, призрак первого герцога взялся посещать уборную комнату возле столовой, которой мы не очень часто пользуемся. У него привычка тянуть за цепь в неудобный момент, но это всё же лучше, чем кровавый дождь, который был у нас до этого.
— Ты ведьма. – Слова сошли с Феофаниных губ сами собой, не сочтя возможным остаться в уединении её головы.
Девушка в изумлении поглядела на неё:
— Не глупи. Мы обе знаем, как оно бывает, разве нет? Золотые волосы переливаются ручьём, кожа бела как сливки, благородное – относительно – происхождение, наконец, я богата, по крайней мере, формально. Я по всем признакам леди.
— Знаешь, - сказала Феофания, – может, неправильно строить будущее на основе сказок. Девушки с убеждениями принцессы как правило не станут выручать страдающее приведение без головы, давая ему тыкву. Касательно же способа, которым ты остановила крик скелета, дав ему игрушку – я под впечатлением. По сути, ведьмачество – головология, ты же свела его к головологии и престижу.
Летиция была одновременно польщена и удовлетворена, отчего лик её пошёл белыми и розовыми пятнами. Тут Феофании пришлось признать, что это именно такое лицо, которое выглядывает из башенных оконец, ожидая принца, которому больше нечем занять своё время, кроме как спасать его обладательницу от драконов, чудищ и, если этого ещё недостаточно, скуки.
— Тебе нет необходимости плюс к этому ещё что-то делать, - добавила Феофания. – Остроконечная шляпа – на выбор. Но если бы здесь была мисс Тик, она бы определённо посулила тебе карьеру. Не годится быть ведьмой в одиночку.
Они достигли конца коридора. Летиция повернула ещё одну скрипучую ручку, издавшую при открытии двери такой же жалобный звук, как и дверь.
— Несомненно, я уже это поняла. А мисс Тик – это кто?
— Она путешествует по стране, отыскивая девочек с талантом к нашему ремеслу. Говорят, не ты отыскиваешь ведьмачество – ведьмачество отыскивает тебя, и, образно выражаясь, г-жа Тик – именно та, кто хлопает тебя сзади по плечу. Она – охотница на ведьм, но не скажу, что она так уж прямо вхожа в большие дома. Там ведьмы чувствуют себя тревожно. Ох ты ж батюшки-светы!
Это потому, что Летиция засветила фонарь. Зал полон книжных шкафов и книги в них сверкают. Это не дешёвая современная макулатура; это фолианты, обшитые кожей, да не простой, а кожей коров с высоким уровнем интеллекта, отдавших свои жизни литературе после счастливого существования на лучших пастбищах всего мира. Книги сияли, пока Летиция обходила зал, зажигая остальные фонари. Подняла их к потолку на длинных цепях, которые мерно закачались, когда она за них потянула, так что сияние книг перемешалось с сиянием латуни, пока не стало казаться, что комната наполнена богатым, спелым золотом.
Летиции очевидно доставляло удовольствие лицезреть в этот момент Феофанию, которая стояла с разинутым ртом.
— Мой прадед был тот ещё коллекционер. Видишь отполированную латунь? Это не для показухи, это для метрового книжного червя, который движется так быстро, что может пробурить дыру сквозь целую полку книг в долю секунды. Ха, но только не когда он врезается в цельную латунь на скорости звука! Раньше библиотека была больше, но мой дядя Шарль сбежал со всеми книгами по… кажется, это называется эротикой? Не уверена, не смогла найти это на карте. Как бы там ни было, похоже, я единственная, кто сюда приходит. Матушка думает, что от чтения люди становятся беспечными. Прошу прощения, а почему ты принюхиваешься? Надеюсь, здесь не умерла ещё очередная мышь.
С этим местом что-то очень не так, думала Феофания. Тут что-то… напряжено… напрягается. Наверное, всё дело в знаниях, которые просто ломятся наружу из этих книг. Она слыхала разговоры про библиотеку Незримого Университета – про одушевлённые книги. сжатые вместе в пространстве и времени так, что по ночам, говорят, они разговаривают друг с другом и от книги к книге мелькают разряды молний. Слишком много книг в одном месте, кто знает, на что они способны? Тик сказала ей однажды: ‘Знание – мощь, мощь – энергия, энергия – материя, материя – масса, а масса меняет время и пространство’. Но Летиция выглядит такой счастливой среди полок и столов, что у Феофании не хватает духу потревожить её настроение.
Девушка жестом поманила её к себе:
— А вот тут я занимаюсь понемножку своей магией. – Она будто показывала Фане, где играет с куклами.
Фаня покрылась потом; волоски на коже встали дыбом – верный знак, что пора развернуться и бежать, но Летиция щебетала себе и щебетала, даже не замечая, что Фаня пытается не стошнить.
Его вонь была ужасна. Она поднялась по радостной библиотеке как давно в бозе почивший кит, тушу которого от газов, образовавшихся при разложении, снова подняло на поверхность.
Феофания в отчаянии огляделась, пытаясь взором зацепиться за что-нибудь, что освободит её разум от этой картины. Прустиха и Дэрек определённо наварились на Летиции Напа́мятных. Она приобрела целую линейку товаров, бородавки и прочее.
— Но сейчас я пользуюсь только бородавками. Думаю, от них ощущения что надо, без перегибов, ты так не думаешь?
— Никогда об этом не думала, - слабым голосом ответила Феофания.
Летиция повела носом:
— Ох, я так извиняюсь за запах, это, наверное, мышь. Они выедают клей из книг, хотя, надо сказать, на этот раз они нашли особенно неприятную книгу.
От библиотеки настроение у Феофании начало по-настоящему портиться. Как будто просыпаешься и видишь, что тигриное семейство ночью забрело к тебе и теперь дрыхнет на конце кровати: в настоящий момент всё тихо, мирно, но вот-вот кое-то лишится руки. Перед ней был товар из Престижа – ведьмовство для показухи. Людей впечатлить, помочь новичку поймать нужное настроение, но не вздумалось же Прустихе высылать товар, который действительно работает?
За ней раздалось клацанье ведра – это Летиция обошла книжную полку и теперь держала ведро обеими руками. Она бросила его, песок высыпался на пол, она немножко порылась в нём.
— А, вот ты где, - сказала она, вытаскивая нечто, похожее на морковку, пожёванную не очень голодной мышью.
— Это что, я? – спросила Феофания.
— Боюсь, я не очень хорошо вырезаю по дереву, - сказала Летиция, - но книга гласит, что срабатывает то, о чём ты при этом думаешь.
В последнем высказывании просквозила тревога, а на его конце стрункой натянулась вопросительная нотка, знаменующая готовность разрыдаться.
— Прости. Книга гласит неправильно. Всё не так славно. Срабатывает то, что ты при этом делаешь. Ежели хочешь сглазить кого-то – треба вещь, которая ему принадлежит – волос, зуб. И нельзя напортачить, потому что это неаккуратно и запросто может сработать неправильно.
Она пригляделась к плохо выструганной ведьме.
— А ещё ты, как погляжу, карандашом написала на ней слово ‘ведьма’. М… знаешь, я только что сказала, что это может запросто сработать неправильно? Ну так вот, бывает, слово ‘неправильно’ не покрывает в полной мере игр с чужой жистью.
Летиция кивнула – нижняя губёшка задрожала.
Давление на Феофанину голову всё возрастало, а ужасный вонизм столь окреп, что ощущался теперь как вполне осязаемый предмет. Она постаралась сосредоточиться на кипе книг на библиотечном столе. То были прискорбные томики из тех, что тётушка Ох, которая бывает нехарактерно язвительной, когда у неё соответствующее настроение, называет ‘Пук с блёстками’ для девочек, играющихся в ведьм забавы ради.
Но, по крайней мере, Летиция подошла к делу основательно; пара тетрадей стояла на пюпитре, возвышающемся над столом. Феофания повернулась что-то сказать девушке, но каким-то образом её голова не хотела оставаться в повёрнутом положении. Её Второе-Что-В-Голову-Придёт тащило голову обратно. А рука поднялась медленно, почти механически, и сдвинула в сторону небольшую кипу дурацких книг. То, что она приняла за поверхность пюпитра, на деле оказалось фолиантом куда больших размеров, столь толстым и тёмным, что, казалось, он сливается с самим деревом. Трепещущий ужас засочился в её голову словно чёрная патока, побуждая её бежать, а ещё… Нет, никаких ещё. Просто бежать и бежать без остановки. Вечно. Она постаралась говорить ровным голосом:
— Ты что-нибудь знаешь об этой книге?
Летиция посмотрела ей через плечо:
— Она весьма древняя. Я даже не понимаю почерк. Переплёт, конечно, шикарный, и что интересно, она всегда чуть тёплая.
Именно здесь, подумала Феофания, она смотрит прямо на меня прямо сейчас. Эскарина же сказала, что его книга существует.
Возможно ли, что это копия? Однако книга не может причинить вреда, разве нет? Если не считать, что в книгах содержаться идеи, которые сами по себе бывают опасны.
В каковой момент фолиант на пюпитре открылся сам по себе с кожаным скрипом, и с лёгким шлепком перевернулась обложка. Страницы хрустели как стая летящих голубей, а потом случилось – одна страница наполнила полночный зал сверкающим солнечным светом, от которого слезится в глазах. А в этом свете был, бегущий к ней по палящей пустыне, силуэт в чёрном…
Феофания непроизвольно захлопнула фолиант и принялась удерживать обложку закрытой обеими руками, вцепившись в него, будто школьница. Он меня видел, подумала она. Я знаю, что видел. Фолиант подпрыгивал в её руках, будто что-то тяжёлое долбилось в него изнутри, и ещё она слышала… слова, слова, которые, по счастью, не понимала. Ещё один удар содрогнул фолиант, и обложка выгнулась горбом, чуть не одолев её. Когда наступило время очередного глухого удара, она навалилась на фолиант, прижав обложку всем своим весом.
Огонь, подумала она. Он ненавидит огонь! Одначе не думаю, что долго так продержусь, и потом, нельзя поджигать библиотеки, просто нельзя. Тут и так всё сухое как спички.
— Что-то пытается выбраться из книги? – сказала Летиция.
Феофания подняла взгляд на её лицо, которое снова пошло розовыми и белыми пятнами.
— Да, - выдавила она из себя и грохнула фолиант об стол, когда тот снова рванулся у неё в руках.
— Это же не будет гоблин, как в том сборнике сказок? Я всегда так боялась, что он вырастет со страниц.
Мощным рывком фолиантище взметнулось в воздух и снова было прижато к столу, уже доконав Феофанию. Она прохрипела:
— Думаю, это куда хуже гоблина!
Нашего гоблина, не к месту проностальгировалось ей. Всё-таки у них был один и тот же сборник сказок. Так себе сборник во многих отношениях – когда вырастаешь, то понимаешь, что это просто дурацкий рисунок, но сам образ навсегда откладывается в подсознании.
И так, похоже, у всех. Когда в разговоре с Петулией она упомянула, что её пугала картинка из книжки, девушка призналась, что и её в детстве ещё как пугал счастливый на вид скелет в книжке с картинками. Оказалось, что и у всех остальных девушек схожие воспоминания. Как будто это такая горькая правда жизни. Книга начинает твоё обучение с того, что пугает тебя.
— Кажется, я знаю, что делать, - сказала Летиция. – Можешь пока его занять? Я мигом.
На этих словах она исчезла из Феофаниного поля зрения, и через несколько секунд Феофания, по-прежнему перенапрягающаяся в потугах удержать фолиант закрытым, услышала писк. Она не обратила на него особо внимания, потому как ей казалось, будто руки её, вцепившиеся мёртвой хваткой в долбящуюся книгу, раскалились добела. Тут за её спиной Летиция тихо сказала:
— Слушай, я проведу тебя к переплётному стану. Когда я скажу – втолкни туда книгу и убери руки очень-очень быстро. Крайне важно, чтобы ты сделала это быстро!
Руки девушки помогли Феофании повернуться, и вдвоём они потихоньку продвинулись к чему-то металлическому, что поджидало их во мраке, в то время, как книга шаталась от ярости и глухо стукалась об её грудную клетку; это как держать слоновье сердце, когда оно ещё бьётся.
Она едва различила голос Летиции сквозь эту колотильню, когда та крикнула:
— Клади книгу на металлическую плиту, толкай вперёд и убирай пальцы – ну же!
Что-то крутанулось. На один только кошмарный миг, но Феофания увидела руку, прорывающуюся сквозь обложку изнутри фолианта, а потом стальная плита обрушилась на него, обломав кончики Феофаниных ногтей.
— Да помоги же ты мне с рейкой! Давай затянем её – чем туже, тем лучше.
Голос исходил от Летиции, которая опиралась на… кстати, на что это она опиралась?
— Это старый переплётный станок, - пояснила Летиция. – Мой дедушка пользовался им каждый раз, когда приводил в порядок старые повредившиеся книги. Например, он нужен, чтобы вклеить страницу. Нынче мы им почти не пользуемся, кроме как на Свино́ту. Он очень удобен, чтобы колоть грецкие орехи с точностью ювелира, понимаешь? Просто крутишь ручку, пока не раздастся треск. Они выглядят как маленькие человеческие мозги.
Феофания рискнула посмотреть на станок, верхняя и нижняя плиты которого теперь были плотно сжаты вместе, чтобы проверить, не вытекают ли оттуда какие-нибудь маленькие человеческие мозги. Они не вытекали, но легче от этого не стало, потому что маленький человеческий скелет вышел из стены, вошёл в библиотечные полки, словно те были дымом, и исчез. Он держал в костях плюшевого мишку. Одно из тех явлений, которые мозг помечает грифом ‘лучше б я этого не видел’.
— Это был какой-то призрак? – спросила Летиция. – Не скелет – я же тебе про него рассказывала. Бедняжка. Я про другого. Который в книге…
— Он – это, ну если можно сказать ‘он’ – это что-то вроде недуга, а ещё кошмара, который оказывается у тебя в спальне стоящим в изголовье, когда ты просыпаешься. И мне кажется, что, возможно, это ты его позвала. Призвала, ежели угодственно.
— Мне ни то, ни другое не угодственно! Я лишь навела элементарные чары из книги за один талер! Да, я была глупой, но не хотела, чтоб получилось… что-то такое!
Она указала на станок, все ещё скрипящий.
— Дурная девка, - сказала Феофания.
Летиция моргнула.
— Что ты сказала?
— Дурная девка! Или глупая девочка, ежели угодственно. Через несколько дней ты женишься, помнишь? И пыталась навести на другую девушку чары из ревности. Ты видела название той книги? Я видела. Оно было прямо передо мной! Это же ‘Костёр ведьм’! Её надиктовал Омнианский священник, который был так безумен, что не распознал бы здравый рассудок и в подзорную трубу. И знаешь что? Книги живут. Страницы всё помнят! Слыхивала про библиотеку Незримого Университета? У них там книги, которые приходится сковывать одной цепью, а то и хранить в темноте, а то даже под водой! Скованны одной цепью! А ты, панночка, играисся в магию в двух вершах от книги, которая бурлит от злой, карающей магии. Не удивительно, что у тебя всё получилось! Я пробудила его, и с тех пор он ищет, охотится за мной. А ты – со своими элементарными чарами – показала ему, где енто я обретаюсь! Помогла ему! Он воротился и нонче меня нашёл! Палач ведьм на костре. И он заразен, как я и говорила тебе – сродни недугу.
Она перевела дух, так и не дождавшись слёзного потока. Летиция просто стояла, будто в глубокой задумчивости. Затем сказала:
— Полагаю, простого извинения ведь не достаточно?
— Вообще-то, для начала сошло бы, - сказала Феофания, и подумала: эта молодая женщина, так и не осознавшая, что уже выросла из девчачьих нарядов, дала обезглавленному приведению тыкву под бок, чтоб ему было спокойнее, и подарила маленькому кричащему скелету плюшевого мишку. Догадалась бы так сделать я? Это так по-ведьмачьи, если честно. – Слушай, - сказала она, - у тебе определённо есть магический дар, правда. Но ты влипнешь в огромадное количество неприятностей, ежели начнёшь небрежно с ним обходиться, когда сама не знаешь, что делаешь. Хотя дать плюшевого медвежатку скелету – гениально. Продолжай в том же духе, попрактикуйся немного – и у тебя вполне может сложиться магическое будущее. Тебе придётся пойти и провести какое-то время со старой ведьмой, как я и сделала.
— Что ж, это расчудесно, Феофания, - сказала Летиция. – Но мне ещё придётся пойти и провести какое-то время на свадьбе! Не пора ли нам обратно? И что ты предлагаешь сделать с книгой? Мне не нравится думать, что он здесь. А что, если он выберется!
— Он уже выбрался. А книга… что ж, это своего рода окно, которое облегчает ему задачу проникнуть в наш мир. Помогло добраться до меня. Порой находишь такие штуки. Это как путь в другой мир или, возможно, какое-то другое место этого же мира.
Феофанией овладело возвышенное настроение, ибо не каждый день выпадал ей случай давать подобные разъяснения, оттого слова Летиции вернули её на землю:
— Ах да, колокольчиковый лес с домиком, у которого из трубы иногда идёт дым, а иногда нет; и девочка, кормящая уток в пруду, где голуби на крыше дома позади неё иногда летают, а иногда сидят. Они упомянуты в книге Джерома Лягушачьей Лапки Джерома ‘Плавучие Мира’. Тебе нравится? Я знаю, где она.
И не успела Фаня опомниться, как девушка заспешила вдоль книжных полок. Она вернулась, не прошло и минуты, к большому Фаниному облегчению, неся объёмистый том с блестящем кожаном переплёте, который внезапно упал в Фанины руки.
— Дар. Ты поступила со мной добрее, чем я с тобой.
— Ах, ты не можешь мне её отдать! Она из библиотечной коллекции! Останется дырка в книжном ряду!
— Нет, я настаиваю. Всё равно я единственная, кто сюда наведывается. Моя матушка хранит все книги по фамильной истории, генеалогии и геральдике у себя в покоях, и она единственная, кто ими интересуется. За исключением меня, единственный человек, который сюда теперь приходит, это господин Брамник, и, кажется, сейчас я его слышу, что значит, что он совершает свой последний обход этой ночью. Что ж, - добавила она, - он очень стар и медлителен, и у него уходит неделя, чтобы завершить весь маршрут ночного дозора, учитывая, что днём он спит. Пойдём. У него случится сердечный приступ, если он и в самом деле кого-нибудь найдёт.
И действительно, раздался скрип дальней дверной ручки.
Летиция понизила голос:
— Не возражаешь, если мы прокрадёмся наружу другим путём? Он можешь разозлиться, если действительно кого-то обнаружит.
Свет приближался по длинному коридору, хотя пришлось бы наблюдать за ним довольно долго, чтобы понять, что он и впрямь движется. Летиция открыла дверь во внешний мир, и они поспешили на то, что могло бы быть газоном, если б в течение последних десяти лет его хоть кто-нибудь выкашивал бы. У Феофании сложилось впечатление, что здешние газоны косят с такой же немощной скоростью, с которой передвигается господин Брамник. На дворе трава, на траве роса, а на сердце предчувствие, что в ближайшем будущем определённо забрезжит дневной свет. Только они добрались до помела, Летиция пробормотала ещё одно извинение и поспешила в спальню через другую дверь, снова выйдя через пять минут с большим мешком.
— Моё траурное платье, - сказала она, когда помело поднялось в мягкий воздух. – Завтра похороны бедного старого барона. Матушка всегда путешествует с траурным платьем. Говорит, никогда не знаешь, когда кто-нибудь рухнет замертво.
— Очень интересная точка зрения, Летиция, но, пожалуйста, когда ты вернёшься в замок, я хочу, чтобы ты рассказала Роланду, что сделала. До остального мне заботы нету, но, пожалуйста, расскажи ему о чарах, которые навела.
Феофания ждала. Летиция сидела за ней, в данный момент молча. Очень молча. Так молча, что было слышно.
Это время Феофания потратила на разглядывание проплывающего мимо пейзажа.
Там и сям поднимался дым от печей, хотя и солнце ещё было под краем земли.
Деревенские бабы имеют за обыкновение разжигать свои очаги наперегонки, чтоб над их хатой дым первым завиднелся; это показывает, что хозяйка справная. Она вздохнула. У помела есть такая интересная особенность, что когда летишь на нём, то смотришь на люд сверху вниз. Никак не удержаться. Люди кажутся лишь суетливыми точками. А стоит начать так думать – пора наведаться к компашке других ведьм, чтобы те вправили мозги. Есть пословица: не ведмачь в одиночку. Это не столько совет, сколько предписание.
Летиция у неё за спиной сказала так, будто взвесила каждое слово тщательнейшим образом:
— Почему ты не злишься на меня сильнее?
— То бишь?
— Сама знаешь! Это после того-то, что я сделала! Ты ужасно… вежливая!
Феофания порадовалась, что девушке не было видно её лица и, раз уж на то пошло, что и ей не было видно лица девушки.
— Ведьмы нечасто злятся. Весь этот крик ни к чему не приводит.
Ещё помолчав, Летиция сказала:
— Если это правда, то, может, из меня не получится ведьмы. Порою я очень злюсь.
— Ох, я то и дело злюсь – просто коплю злобу, покуда не смогу употребить её на что-то полезное. В этом-то и штука с ведьмовством – и волшебством, коль уж на то пошло. Мы и на пике своих возможностей не шибко колдуем, а когда колдуем, то в основном на себя. Вот, смотри, замок прямо впереди. Сброшу-ка я тебя на крышу и, откровенно говоря, жду не дождусь посмотреть, мягка ли соломка.
— Слушай, мне, правда, очень, очень…
— Знаю. Говорила. Тут дело не в обидах, просто ты должна прибрать беспорядок, который учинила. Это оборотная сторона ремесла ведьмы.
А про себя добавила: которая мне невдомёк!
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 6:21 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Глава 12, часть 1

    Глава 12

    Набольший грех


Солома оказалась довольно удобной; в избах обычно нет свободной комнаты, так что ведьме, которая наведалась по делам, к примеру, принять роды, ещё повезёт, если ей постелют в хлеву. Ещё как повезёт. Пахнет там зачастую лучше, и не одна только Феофания считает, что дыхание коровы, тёплое и пахнущее травой, само по себе своего рода лекарство.
Хотя козы в темнице были почти не хуже. Они сидели себе, мирно пережёвывая свой ужин вновь и вновь и так ни разу и не отведя от неё торжественного взора, будто ожидали, что она вот-вот начнёт жонглировать или пустится в песни с плясками.
Последнее, о чём она подумала прежде, чем уснуть, было то, что кто-то же ведь покормил их ночью, а значит, должен был заметить, что в темнице стало на одного узника меньше. В таком случае, по пробуждении её ждут ещё большие неприятности, хотя трудно понять, насколько. Видимо, ненамного, потому что когда она час спустя или около того проснулась, кто-то уже укрыл её во сне пледом. Что творится?
Ответ на этот вопрос она получила, когда объявился Волховец, несущий поднос с яйцами и копчёной свиной грудинкой, от которых слегонца отдавало кофе ввиду того, что во время путешествия вниз по длинной лестнице последний подрасплескался.
— Его светлость говорит, что к сему прилагаются его комплименты и извинения, - с ухмылкой сказал Волховец, - и мне велено передать, что ежели хошь, он прикажет приготовить тебе горячую ванну в чёрно-белой палате. А когда будешь готова, барон… новый барон желает видеть тебя у себя в кабинете.
Ванная была замечательной идеей, но Фаня понимала, что времени на это нет, кроме того, даже худо-бедно приготовленная ванна означает, что каким-то бедным девкам придётся таскать тяжёлые вёдра на четыре-пять пролётов вверх по каменной лестнице. Придётся ей пока обойтись малым, ополоснувшись из раковины, когда представится возможность (26). А вот к грудинке с яйцами она была готова. Взяла себе на заметку, подчищая тарелку, что если сегодняшний день – из разряда ‘будь добр к Феофании’, то, может быть, попозже она рискнёт попросить добавки. Ведьмы предпочитают извлекать из людской благодарности наибольшую выгоду, пока та горяча. Народ становится немного забывчивым спустя день-два. Волховец наблюдал за ней с выражением мальчика, которому досталась солёная каша на завтрак, и когда она закончила, осторожно спросил:
— А теперь пойдёшь к барону?
Он беспокоится на мой счёт, подумала Фаня.
— Сначала я хотела бы пойти к старому барону.
— Он всё ещё мёртв, - встревоженно рискнул Волховец.
— Ну хоть какое-то облегчение. Вообрази, как неловко получилось бы в обратном случае.
Она улыбнулась на замешательство Волховца.
— Его похороны завтра, вот почему я должна проведать его сегодня, Волховец, причём, прямо сейчас. Пожалуйста. Прямо сейчас он важнее, чем его сын.
Фаня чувствовала на себе взгляды челяди, пока вышагивала по направлению к склепу такой походкой, что Волховцу пришлось чуть ли не бегом бежать, чтоб за ней поспеть, и греметь, спускаясь за ней по длинным ступеням. Ей было немного его жаль, потому что он всегда был к ней добр и относился уважительно, но никому не позволительно думать, что её куда-то там ведёт страж. Довольно. Взгляды, которыми одаривали её люди, были скорее испуганными, чем сердитыми или злыми, и она не знала, радоваться ей по этому поводу или горевать.
Внизу она глубоко вдохнула. Просто запах склепа – зябкий, с ноткой картошки. Она едва заметно улыбнулась, поздравляя таким образом саму себя. А вот и барон, мирно лежащий таким, каким она оставила его, со скрещенными на груди руками, ни дать, ни взять – спит человек.
— Люди подумали, что я тут внизу колдовала?
— Были кой-какие сплетни, Фео.
— И колдовала. Твоя бабушка научила тебя, как приводить мертвецов в порядок, верно? Так что тебе известно, что не подобает мертвецу долго находиться в мире живых. Погода нонче тёплая, лето было жарким, и камни, которые могли бы быть холодны, как могила, не так холодны. Так что, Волховец, иди-ка и принеси мне две кадки водицы, будь так добр.
Когда он умчался прочь, она в тишине присела на край плиты с покойником.
Земля, соль и две монеты для перевозчика – даёшь их мертвецу, а потом наблюдаешь, слушаешь, как мать новорожденного…
Волховец вернулся, неся две большие кадки, из которых – с удовольствием отметила она – он расплескал лишь чуть. Живо поставил и повернулся уйти.
— Нет, останься, Волховец, - повелела она. – Хочу, чтоб ты видел, что я делаю, так что ежели кто спросит, ты б им правду сказал.
Страж молча кивнул. Она была впечатлена. Поставила одну из кадок возле плиты, встала на колени возле неё, погрузила в холодную воду ладонь, прижала другую ладонь к камню плиты и прошептала про себя: ‘Равновесие – это всё’.
Злость помогла. Удивительно, сколь полезна она может быть, если копить её, пока не будет достаточно, чтобы пустить в дело, как она и объяснила Летиции. Услышала, как охнул юный страж, когда вода в кадке сначала пошла паром, а затем забурлила.
Он вскочил на ноги.
— Понял, Фео! Унесу ведро с кипящей водой и принесу другое с холодной, ладно?
Были вылиты три кадки кипящей воды, пока воздух в склепе снова не стал морозным, как в середине зимы. Феофания почти стучала зубами, поднимаясь по лестнице.
— Хотела б моя бабушка уметь такое, - шептал Волховец. – Она всегда говаривала, что мёртвые не любят жары. Ты ж поместила холод в камень?
— Вообще-то, я убрала тепло из плиты и воздуха и поместила его в ведро с водой, - поправила его Феофания. – Это не совсем магия. Просто… навык. Просто чтобы уметь, надо быть ведьмой, вот и всё.
Волховец вздохнул:
— Случалось мне лечить бабушкиным цыплятам закупоренный зоб. Приходилось отверста́ть им зо́бья, чтоб вычистить то, что забилось, а зачем зашивать их обрано. Ни один не по́мре. Потом ищо́ матушкиного пса переехала повозка, так я его привёл в порядок, вправил все косточки на место, так он стал как новенький, только лапу евоную я спасти не сумел, так я ему деревянную выстругал, а крепится она на кожаный ремешок, ну там все дела, так он и ныне гоняет за повозками!
Фаня постаралась не показать сомнения.
— Рассечение зоба при закупорке едва ли работает на цыплятах, - сказала она. – Я знаю одну ведьму по свиньям, которая лечит цыплят, когда треба есть, так она говорит, что у неё это никогда не работает.
— А, ну так, наверное, ей неведомо про корень перекру́ченника, - с удовольствием подхватил Волховец. – Ежели перемешать евоный сок с болотною мятою, у них всё заживает оченно хорошо. Моя бабушка разбирается в корнях и меня научила.
— Что ж, если ты умеешь заштопать птичью глотку, то и разбитое сердце склеишь. Послушай, Волховец, а почему не подашься в ученики по ремеслу врачевания?
Они уже достигли кабинета барона. Волховец постучал в дверь, затем открыл её для Фани.
— Это всё буквы, кои ставят опосля своего имени, что ты теперя врач, - прошептал он. – Оченно дорогие буквы! Ведьмой-то стать денег не надо, но когда треба до ентих буков, ох, тебе столько денег во всю жисть не снилось!
Когда Феофания вошла, Роланд стоял лицом к двери – полон рот пролитых слов, цепляющихся друг за друга, чтоб не вырваться. Он всё-таки выдавил из себя:
— Хкм, Болящая… то есть, Феофания, моя невеста уверяет меня, что все мы стали жертвами магического заговора, нацеленного против твоей безвинной персоны. Надеюсь, ты извинишь все недопонимания с нашей стороны, и верю, что мы не причинили тебе слишком много неудобств, а также осмелюсь добавить, меня в данном деле ободряет, что ты несомненно оказалась способна сбежать из нашей небольшой темницы, что отчасти может компенсировать вышеуказанные неудобства. Хкм…
Феофания хотела заорать: ‘Роланд, помнишь, что мы впервые встретились, когда мне было четыре, а тебе семь, и мы бегали туда-сюда в одном исподнем? Ты мне больше нравился, когда не изъяснялся как престарелый юрист, у которого в одном месте застряла швабра. Ты будто обращаешься к отрытому заседанию’.
Но вместо этого:
— Летиция тебе всё рассказала?
Роланд оробел:
— Полагаю, что нет, Феофания, но она была весьма откровенна. Скажу более – эмоциональна.
Фаня пыталась не улыбнуться. Теперь он говорит как мужчина, который начинает понимать определённые моменты женатой жизни. Он прочистил горло.
— Она говорит, что мы стали жертвами некоей магической болезни, которая в настоящий момент пленена внутри книги в Залах Напамятных..?
Интонация была точно вопросительной, и она не удивлялась его озадаченности.
— Да, правда.
— И… очевидно, теперь всё хорошо, поскольку она вынула твою голову из ведра с песком.
Видно было, что тут он вообще ничего не понимает, да Феофания его и не винила.
— Думаю, факты могли быть в некоторой степени подтасованы, - дипломатично изъяснилась она.
— И она говорит, что будет ведьмой, - теперь он выглядел немного жалко.
Фане и было его жалко, но чуть-чуть.
— Что ж, думаю, отправные способности к этому у ней есть. От ей зависит, как сильно она хочет их развить.
— Не знаю, что скажет её мать.
Фаня рассмеялась.
— Что ж, можешь сказать герцогине, что королева Маграт Ланкарская ведьма. Это все знают. Сначала, конечно, она стала королевой, но по части ядов она одна из лучших.
Правда? – сказал Роланд. – Король и королева Ланкара милостиво приняли приглашение на нашу свадьбу.
Феофания словно видела работу его мысли. В этой странной шахматной игре, которую представляют из себя отношения внутри знати, настоящая живая королева побьёт практически любого, иными словами, герцогине придётся приседать перед ней в реверансе, пока колени не затрещат. Она узрела пролитые слова. Конечно, это было бы весьма плачевно.
Но Роланд умел быть удивительно осторожным даже со своими пролитыми словами. И всё-таки не удержался от ухмылочки.
— Твой батюшка дал мне пятнадцать Анк-Морпоркских талеров в подлинном золоте. Это был дар. Веришь ли ты мне?
Он увидел взгляд в её глазах и ответил: — Да! — немедленно.
— Хорошо, - сказала Фаня. – Тогда выясни, куда делась сиделка.
Видимо, небольшая часть швабры всё ещё торчала у Роланда в одном месте, когда он спросил:
— Полагаешь ли ты, что отец мой осознавал всю ценность того, что даровал тебе?
— Разум его оставался чист как вода из источника вплоть до самого конца, ты и сам знаешь. Верь ему, как мне, и поверь мне сейчас, когда я говорю тебе, что сыграю с тобой свадьбу.
Её рука сама по себе зажала рот хозяйки, но слишком поздно. Откуда это вылетело? Он выглядел потрясённым в той же мере, в какой она себя чувствовала.
Он заговорил первым, громко и твёрдо, чтоб отогнать молчание.
— Я не совсем расслышал, что ты только что сказала, Феофания… Полагаю, что весь твой тяжкий труд за последние дни некоторым образом ослабил твоё восприятие. Думаю, нам всем будет куда веселее знать, что ты как следует отдыхаешь. Я… люблю Летицию, ты знаешь. Она не слишком, так сказать, обременена сложной душевной организацией, но я сделаю ради неё что угодно. Когда она счастлива, одно это по умолчанию делает счастливым меня. А счастье мне нелегко даётся…
Она увидела слезу, стекающую по его лицу, и, не в силах остановиться, подала ему достаточно чистый носовой платок. Он взял его и попытался высморкаться, смеясь и плача одновременно.
— А к тебе, Фаня, я испытываю очень нежные чувства, по-настоящему нежные… но у тебя как будто для целого света припасён носовой платок – каждому протянешь. Ты умна. Нет, не качай головой. Ты умна. Помню, однажды, когда мы были моложе, тебя восхитило слово ‘ономатопея’. Это когда делаешь слово из звука, как, например, ку-ку, или ж-ж-ж, или…
— Динь-дон, - сказала Фаня, не успев остановиться.
— Точно, и я помню, как ты сказала, что ‘приуныл’ – это звук, производимый скукой, потому что звучит, как будто очень усталая муха зудит об закрытое окно в старом чердаке в знойный летний день. А я тогда подумал, что не понимаю твоих ассоциаций! Звучит как бессмыслица, но я же знаю, что ты умна, и для тебя это не бессмыслица. Я считаю, нужен особый склад ума, чтобы так мыслить. У меня не такой склад ума.
— Какой звук издаёт доброта? – спросила Фаня.
— Я знаю, что такое доброта, но не могу представить, чтобы она издала звук. Вот именно! Я просто не живу в том мире, где у доброты есть собственный звук. Я живу в мире, где дважды два четыре. Должно быть, это очень интересно, и я до невозможности тебе завидую. Но зато я, кажется, понимаю Летицию. Летиция незамысловата, если ты понимаешь, что я имею в виду.
Девушка, которая как-то раз промежду прочим изгнала гремящее приведение из уборной так, подумала Фаня. Ну-ну, удачки тебе с ней. Конечно, она не сказала этого вслух. Вслух она сказала:
— Думаю, ты очень мудро подобрал себе пару, Роланд.
К её удивлению, на его лице появилось выражение облегчения. Он снова зашёл за свой стол, как солдат, прячущийся за бойницами.
— Сегодня по полудню сюда начнут издалека прибывать гости на завтрашние похороны и, несомненно, некоторые из них останутся на свадьбу. Совершенно случайно, конечно же, - то продолжал своё действие ещё один кусок швабры известно где. – Пастор Скорлупа как раз объезжает свой приход по традиционному маршруту, и он сердечно согласился произнести несколько добрых слов о моём отце, и он останется с нами в качестве гостя, дабы руководить свадебной церемонией. Он принадлежит к современной секте Омнианской веры. Моя будущая тёща одобряет религию Омниан, но, к прискорбию, не одобряет именно эту секту, так что ситуация немного напряжённая. – Он закатил глаза. – Более того, насколько я понимаю, он новенький из города, а, как тебе известно, у городских священников здесь дела идут не всегда хорошо (27). Я сочту за огромную услугу с твоей стороны, Фаня, если ты сможешь так или иначе помочь в предотвращении любых возможных осложнений и беспорядков, особенно оккультной природы, в грядущие дни испытаний. Прошу тебя. И так уже ходит достаточно слухов.
Фаня всё ещё краснела от позора, испытанного ею, когда у неё вырвались неожиданные слова. Она кивнула и всё-таки сказала:
— Послушай, насчёт того, что я только что сказала, я не…
Она пресеклась, потому что Роберт поднял руку:
— Непонятные времена наступили для всех нас, времена, сбивающие нас с толку. Появились поводы для самых разных суеверий. Время, окружающее свадьбы и похороны, всегда сопровождается напряжённостью всех, кто в них вовлечён, за исключением, так сказать, виновника торжества в случае похорон. Да пребудем же мы в спокойствии и осторожности. Мне весьма приятно, что ты пришлась по вкусу Летиции. Я не думаю, что у неё много друзей. А теперь, с твоего позволения, мне надлежит проследить за ходом приготовлений.
    * * *

Собственный голос ухающим звоном гудел, отдаваясь эхом у Феофании в голове, когда она вышла из комнаты. Почему она сказала эти слова про свадьбу? Потому что она всегда надеялась, что это станет правдой. Ну, когда была помладше, то надеялась, но ведь всё же прошло, ведь да? Да ведь! Как стыдно выдать что-то настолько безвольное и глупое. Ну и куда она идёт теперь? Ну дел-то полно, как всегда. Конца и края нет. Она уже прошла половину зала, когда к ней с опаской приблизилась горничная и сказала, что панночка желает лицезреть её у себя в комнате.
Девушка сидела на ложе, скручивая носовой платок – чистый, с радостью отметила про себя Фаня – и, по-видимому, была чем-то обеспокоена, то есть, обеспокоена больше, чем ей было свойственно, можно сказать, она выглядела как белка, у которой остановилось колесо.
— Столь любезно с твоей стороны, что ты пришла, Феофания. Могу ли я поговорить с тобой наедине?
Фаня огляделась. Тут и так никого больше не было.
— Наедине, - сказала Летиция, и скрутила платок ещё больше.
Не шибко у ней друзей её возраста, подумала Фаня. Готова поспорить, ей не разрешают играть с деревенской ребятнёй. Не шибко-то выпускают. Через пару дней выходит замуж. Ох ты ж батюшки светы. Ну да, не очень трудно прийти к соответствующему выводу. Черепаха с больной ногой к нему прискакала бы элегантным галопом. И потом, взять Роланда. Сначала он был похищен эльфийской королевой, его держали в её поганой стране годами, в течение которых он не старился, но и не взрослел, потом его гнобили тётушки, затем он до смерти беспокоился о своём престарелом отце и ему пришлось действовать так, будто он на двадцать лет старше, чем есть. Батюшки светы.
— Чем могу помочь? – приветливо сказала она.
Летиция прочистила горло:
— После свадьбы у нас будет медовый месяц, - её лицо приобрело нежно розовый оттенок. – Что конкретно должно случиться?
Последние слова были спешно пробубнены, что не укрылось от Феофаниного внимания.
— У тебя есть… тётушки? – спросила она.
Обычно тётушкам это хорошо удаётся. Летиция покачала головой.
— А с мамой пробовала об этом говорить? – попробовала Фаня.
Летиция изошлася красным как варёный рак, обращая к ней горящее лико:
— А ты бы стала говорить об этом с моей мамой?
— Ну да, понимаю. Что ж, говоря общо́, я не выступаю здесь в качестве именно что эксперта…
Но именно экспертом она и была (28). Не может ведьма не быть своего рода экспертом по части того, какими способами люди приходят и появляются на свет; к тому времени, как ей исполнилось двенадцать, старшие ведьмы доверили ей пойти на роды самостоятельно. Кроме того, она помогала ягнятам рожаться, даже когда ещё была маленькой. Это знание пришло естественным путём, как говорит тётушка Ох, хоть и не настолько естественным, как вы могли бы подумать. Ей вспомнились пан и пани Лукошко, вполне достойная пара, у которых родились три ребёнка один за другим прежде, чем они выяснили, что является тому причиной. И с тех пор она пробовала говорить с деревенскими дивчинами, достигшими определённого возраста, на эту тему, просто чтобы перестраховаться.
Летиция слушала так, будто потом собиралась составить конспект и в пятницу написать по нему контрольную работу. Не задавала никаких вопросов до середины объяснений, когда спросила:
— Ты уверена?
— Да. Я это знаю.
— Ну что ж, звучит в разумной мере прямолинейно. Конечно, полагаю, что мальчики об этом всё знают… Отчего же ты смеёшься?
— Это как посмотреть, - ответила Феофания.
О, ну теперь-то я вижу тебя насквозь. Я вижу, что суть твоя – низость, и чума, и мерзость отравленная!
Феофания посмотрела в зеркало Летиции – большое, окаймлённое множеством жирных золотых херувимов, которые явственно погибали от простуды. В нём было отражение Летиции, и было в нём – тусклое, но различимое – безглазое лицо Искусника. Черты Искусника начали проявляться всё более чётким контуром. Феофания знала, что в её лице ничто не поменялось. Она знала это. Я не отвечу ему, подумала она. Я уже почти полностью о нём забыла. Не отвечать. Не позволять ему уцепиться за себя!
Ей удалось заставить себя улыбаться, пока Летиция вываливала из чемоданов и сундуков то, что сама называла приданым, и что по мнению Феофании содержало в себе мировой запас рюшечности. На ней она и попыталась сфокусироваться – дать рюшечности заполнить её разум и как-нибудь да прогнать слова, прущие из него. Те, что она понимала, были довольно скверными; те, что она не понимала, были ещё хуже. Вопреки всему, скрипучий, удушливый голос снова пробрался: Ты думаешь, что до сих пор тебе везло, ведьма. Ты надеешься, что тебе снова повезёт. Тебе нужен сон. Я же никогда не сплю. Тебе раз за разом нужно везение. Мне везение понадобится лишь раз. Один единственный раз – и ты… сгоришь. Последнее слово было произнесено мягко, почти ласково, на фоне тех скрипучих, кашляющих, скоблящих слов, которые были до этого. От того и прозвучало оно ещё хуже.
— Знаешь, - Летиция задумчиво поглядела на облачение, которое Феофания никогда не сможет себе позволить, - хоть я правда жду-не-дождусь стать хозяйкой этого замка, но должна сказать, что канализационная система здесь пахнет просто жутко. Вообще она пахнет так, будто её никогда не чистили с начала времён. Честно говоря, я бы поверила, что в неё ещё ходили доисторические чудовища.
Так она тоже его чует, подумала Феофания. Она ведьма. Ведьма, которую необходимо обучить, потому что иначе она станет угрозой для всех, не в последнюю очередь для себя самой. Летиция всё щебетала и щебетала – по-другому не назовёшь. Феофания, всё пытающаяся и пытающаяся побороть голос Искусника чистым усилием воли, выдавила:
— Почему?
— Ах, потому что сдаётся мне, что банты куда притягательнее пуговиц, - Летиция держала ночную рубашку знатного великолепия, служащую ещё одним напоминанием для Феофании, что у ведьм никогда не водится денег.
Ты уже горела, как и я! прокаркал голос у неё в голове, да только на этот раз ты меня не достанешь! Зато я достану тебя и твою унию зла!!!!!
Феофании казалось, что она в самом деле может видеть восклицательные знаки. Они кричали за него, даже когда он говорил мягко. Они бичом взметались и подхлёстывали его слова. Она точно видела его искажённое лицо и частички слюны, сопровождающие грозящий палец и ор – колоколообразно искажающие пространство шматы сжиженного безумия, плавающие в воздухе позади зеркала.
Как повезло Летиции, что она не может пока его слышать – разум её занят рюшками, колоколами, рисом и картиной свадебной церемонии с ней самой в главной роли. Даже Искусник не в силе прожечь себе путь сквозь это.
Она с трудом произнесла:
— Тебе не пойдёт.
Какая-то часть её продолжала повторять у неё в голове: Глаз нет. Вообще нет глаз. У него в голове две дырки.
— Да, наверное, ты права. Наверное, розовато-лиловый будет лучше, хотя мне всегда говорили, что бледно-желтоватый оттенок зеленой Нильской воды – мой цвет. Кстати, могу ли я в некоторой степени загладить перед тобой свою вину, пригласив тебя на свадьбу в качестве своей подруги? Конечно, у меня уже набралась седьмая вода на киселе троюродных, четвероюродных и тому далее сестёр, которые, я так понимаю, носят свой наряд подружек невесты, не снимая, последние недели две.
Феофания по-прежнему смотрела в никуда, вернее, в оба, вернее, в обе дырки в никуда. Сейчас они занимали важнейшее место в её голове, будучи и так достаточно погаными, чтоб ещё подливать туда седьмую воду на киселе.
— Не думаю, что ведьмы шибко гожи до роли невестиной подруги, и всё же премного благодарствую-с.
Подруги невесты? Свадьба?
Феофанино сердце ухнуло ещё ниже. Делу уже не помочь. Она выбежала из комнаты до того, как существо смогло бы узнать ещё что-нибудь. И как оно узнаёт? Чего ищет? Они что, только что дали ему наводку? Она сбежала вниз, в темницу, которая в данный момент послужила ей убежищем.
Там была книга, которую Летиция ей дала. Она открыла её и начала читать. Она научилась быстро читать в горах, где книги можно достать только в передвижной библиотеке, и если просрочить возврат, штрафуют на один грош – ощутимая сумма, когда стандартной разменной единицей тебе служит старая калоша.
В книге были рассказы об окнах. Не об обычных окнах, хотя какие-то из них, может, и были обычными. А за ними… всякая всячина – иногда чудища. Мол, рисунок, страница в книге – даже лужа в правильном месте – могут быть окном. Она снова вспомнила поганого гоблина в старом сборнике сказок; то он будто смеялся, то скалился. Она всегда была в этом уверена. Не большая перемена, но всё-таки перемена. И каждый раз начинаешь гадать: а как было в прошлый раз? может, с памятью у меня не всё в порядке?
Книга шуршала под Феофаниными ладонями как голодная белка, проснувшаяся в полном дупле орехов. Автор был волшебником, к тому же занудно многоречивым, но даже написанная в таком стиле, книга пленяла. В ней были персонажи, которые залезали в картинку и вылезали из неё. Окна – способ попасть из одного мира в другой, причём, окном может оказаться всё, что угодно, как и миром.
Она слышала, что признак хорошего портрета – это когда глаза следуют за тобой по всей комнате, но если верить книге, вполне вероятно, что они точно так же могут проследовать за тобой до самого дома и вверх по лестнице в спальню – мысль, которую ей сейчас никак не хотелось обдумывать. Будучи волшебником, автор попытался объяснить всё с помощью диаграмм и схем, ни одна из которых никак ей не помогла.
Искусник тогда побежал к ней внутри книги, и она захлопнула её прежде, чем он выбрался. Она видела его пальцы, как раз когда на них рухнул пресс станка. Но раздавить внутри книги его тогда не могло, подумала она, потому что на самом деле он и не был в книге, разве что каким-то магическим образом, да и разыскивал он меня всё это время другими способами. Какими? Вдруг утомительные дни заботы о сломанных ногах, несварении желудков и вросших ногтях показались ей очень даже привлекательными. Она всегда говорила людям, что в этом-то и состоит всё ведьмачество, и это правда – до тех пор, пока из ниоткуда не выпрыгнет что-нибудь ужасное. Это тот случай, когда припарками фокуса не покажешь – как мёртвому припарки.
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 6:21 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Глава 12, часть 2

Ошмётина соломы, покачиваясь, проплыла в воздухе и мерно приземлилась на книгу.
— Можете выходить, всё чисто, - сказала Феофания. – Вы же здесь?
И голос прямо возле её уха сказал:
— Ну что, здеся мы с тобой.
Они появились из-за кип соломы, паутин, полок с яблоками, коз и друг друга.
— Разве ты не Малый Безумный Артур?
— Да же, пани, верно. Должон молвить, к моему смущению, что наш Роб в Гроб возлагае на меня большую надежду, поелику я полисе́йский, и Роб, як оказалося, вестимо, мыслит, что коли ты якшаисси с долговязами, полисейский их при необходимости застращает. Окромя сего, я могу справно гутарити на долговязой мове! Роб-то, вестимо, проводимши ноне боле времени в кургане. Дык он не доверяе ентому младому барону, что тот не нагрянет туды с лопатами.
— Я прослежу, чтобы этого не случилось, - твёрдо заявила Фаня. – Это было недоразумением.
Малый Безумный Артур, похоже, не был в этом убеждён.
— Шибко радостно мене от тебе сие слухати, як буде и На́большему клана, поелику могу молвити, что егда первая лопата воткнётся в курган, в замке не останется ни единого живого человека, и буде великие стенания у баб, не имея в виду присутствующих.
Раздалось всеобщее бормотание со стороны других фиглов на общую тему резни, которая будет учинена тем, кто положит руку на фигловский курган, и как лично каждый из них будет жалеть о том, что им тогда придётся сделать.
— Тут ить дело в портках, - сказал Мальца-Тоньше-Чем-Толстый-Йо́ван-Йова́шка. – Як только людына заполучит фигла у себе в портках, евоное время горестей и тяжких испытаний только начнёсси.
— О да, то-то подобные ему вволю наскачутся да напрыгаются от попрыгновений своих, - молвил Малый Йовашка Белоглав.
Фаня была потрясена.
— Так когда фиглы последний раз сражались с долговязами?
После непродолжительного обсуждения среди фиглов было объявлено, что то была Битва при Помойных Курганах, когда, если верить Малому Йовашке Белоглаву, ‘ещё доселе не бывало такого крика, и метания, и топота, и жалобного всхлипа, подобного которому никогда никто не слыхивал, вкупе с непристойным хихиканьем со стороны дам, когда мужи тщились сложить с себя портки, в одночасье переставшие с ними дружить, аще ты ведаешь, что я имею в виду’.
Фане, слушавшей предание с открытым ртом, хватило самообладания захлопнуть его, затем снова открыть, чтобы спросить:
— Но убивали ли фиглы когда-нибудь человека?
Каковой вопрос привёл к определённому количеству намеренной нехватки зрительного контакта между фиглами, плюс к затянувшемуся шарканию ногами и чесанию в головах, сопровождаемому хрестоматийным выпадением насекомых, заначенной пищи, интересных камней и других непроизносимых вещей. В конце концов, Малый Безумный Артур ответил:
— Будучи как есмь фигл, пани Фео, только недавно дозведамший, что он не сказочный гном-сапожник, я не маю гордости, кою б стращался потеряти, признаваясь, что и правда я говорил давеча с моими новыми братами и дозведамши, что егда оне жили в дальних горах, им приходилося порой биться с людынами, егда те приходимши копать злато сказочных существ, и террорерральные бои имели место, и, доподлинно, те злочинцы, кои были слишком дурны головой, дабы убечь, оказалися достатышно умны, дабы помереть. – Он откашлялся. – Одначе, в защиту моих новых братов, повинен я отметить, что оне всегда трудились, дабы шансы были равны и справедливы, то бишь – один фигл к десяти людынам. Справедлимше некуда. И не ихняя вина, что иные людыны просто желали окончить жизнь самоубивстом.
Мерцание в глазах Малого Безумного Артура побудило Феофанию спросить:
— Каким же именно образом они совершали самоубийство?
Полицейский фигл пожал широкими плечиками:
— Они подъяли лопаты к фигловскому кургану, Фео. Я до закону знаток, пани. Николи не видамши кургану, доколе не встретил сию великоуважаемую братию, одначе даже и так моя кровь вскипае, пани, ох вскипает. Сердце моё стучит, пульс учащаисся, а ярость вздымаисси як дыхание дракона от единой думы об искривой стальной лопате, ломтями нарезающей глину фигловского кургану, рассекающей её и сокрушающей. Я б убил того людыну, коий утворил бы сие. Убил бы до смерти и погнался бы за им до следующей жисти, дабы и там убить, и делал бы сие сызнова и сызнова, ить то быв бы на́больший грех из всех грехов – убити цельный народ, и одной только смерти недостатышно для возмещения. Одначе жо, поелику есмь вышеупомявленный знаток до закону, я предюже надеюся, что текусщее недоразумение может быть разрешено без нужды до массовой резни, кровопролития, криков, причитаний, рыданий и кусков людын, пришпиленных к дерева́м, як доселе бымши невиданно, ведаешь ли?
Малый Безумный Артур, держа свой полноразмерный полицейский значок как щит, таращился на Феофанию со смесью потрясения и вызова.
А Феофания была ведьмой.
— Должна сказать тебе кое-что, Малый Безумный Артур, а ты должен понять, что я скажу. Ты пришёл домой, Малый Безумный Артур.
Щит выпал из его руки.
— О да, нонче я сие ведаю. Полицейскому не гоже молвити слова, якие я молвил. Он повинен гутарить о судьях, присяжных, тюрьмах и приговорах, он молвил бы, что неможно брати закон в свои руки. Так что я сдам свой значок, доподлинно, и остануся здеся, посередь моего народу, хотя должон молвити, с улучшенными стандартами гигиены.
Эта речь вызвала бурю аплодисментов от собравшихся тут фиглов, хотя Фаня не была уверена, что большая их часть полностью понимает концепцию гигиены или, если уж на то пошло, законопослушности.
— Даю тебе слово, - сказала Фааня, - что курган больше не тронут. Я об этом позабочусь, понимаешь?
— Ох, в омут, - растрогался Малый Безумный Артур, - сие было бы шибко гоже, пани, одначе что приключится за твоей спиной, егда ты в отлёте или мечисся по своим оченно важным делам за холмами? Что тогда?
Все глаза повернулись к Феофании, включая коз. Она такое больше не делала, потому что знала, что это некрасиво, но всё-таки собственноручно подняла Малого Безумного Артура на уровень глаз:
— Я – Яга холмов, и я клянуся тебе и другим фиглам, что дому фиглов больше никогда не будет угрожать железо. Курган никогда не будет позади меня, но всегда будет перед моими глазами. И пока это так, ни один живущий человек не тронет его, если хочет остаться в живых. И ежели я подведу фиглов в этом, пущай мене протянут скрозь семь костров на помеле из гвоздёв.
Строго говоря, Феофания отдавала себе отчёт в том, что это практически пустые угрозы, но фиглы не воспринимают клятву всерьёз, если в ней нет грома с молниями, бахвальства и кровятины. Кровь каким-то образом закрепляет за клятвой статус официальной. Я позабочусь, чтобы курган больше никогда не тронули, подумала она. Не может быть, чтобы Роланд мне теперь отказал. И кроме того, у меня есть тайное оружие: доверие молодой панночки, которая скоро станет его женой. Ни один мужчина не застрахован в подобных обстоятельствах.
Сияя от таких заверений, Артур счастливо сказал:
— Добре смолвлено, господыня, и могу ль я воспользоваться случаем от лица моих новых другов и родичей поблагодарити тебе за все сие объяснения по части бракосочетательных свадебностей сим полуднем. Було то дюже любопытственно для тех из нас, кто мае к сему едвальное отношение. Иные из нас хотемши б ведать, могём ли мы задать по этому поводу вопросы?
Угроза призрачного ужаса на сегодняшний день и так была достаточно ужасной, но каким-то образом сама мысль о НакМакФиглах, задающих вопросы касательно женатой половой жизни людей, была ещё хуже. Не было резону объяснять, почему она не станет им этого объяснять; Фаня просто сказала ‘нет’ железным тоном и очень аккуратно положила его обратно на землю. И добавила:
— Не треба вам было слушать.
— Почему нет? – спросил Вакула Дурень.
— Просто не треба! Не стану объяснять. Просто не треба. А теперь, паны, я бы предпочла остаться наедине с самой собой, ежели вы не против.
Некоторые из них, конечно, увяжутся за ней, подумала она. Они всегда так делают. Она поднялась обратно в зал и села насколько возможно близко к сильному огню. Даже поздним летом в зале холодно. Зал увешан гобеленами, призванными защитить помещение от хлада каменных стен. Это обычное дело: люди в доспехах, махающие мечами, луками и топорами на других мужчин в доспехах. Учитывая, что битва протекает очень быстро и шумно, им, видимо, приходилось останавливать бой каждые две минуты, чтобы женщины, ткущие гобелен, поспевали за ними. Фаня знала ближайший к очагу наизусть. Каждый ребёнок знает. История учится по гобеленам, если рядом найдётся старик, который объяснит, что на них происходит. Хотя когда она была намного младше, куда веселее было сочинять истории о разных рыцарях, как этот, который отчаянно бежит, чтобы догнать свою лошадь, и вон тот, который сброшен лошадью, и, поскольку на нём шлем с остриём, торчит теперь вверх ногами из земли, что даже их детским сознанием трактовалось как невыгодное положение на поле боя. Они были словно старыми друзьями, замороженными в войне, чьи имена на Меле никто не помнил.
И… внезапно оказалось, что там есть ещё один – тот, которого раньше там никогда не было, бегущий к Феофании сквозь битву. Она уставилась на него, чувствуя, что её телу прямо сейчас, кажется, нужно выспаться, и что всё ещё работающие частицы её разума требуют от неё каких-то действий. Посреди этой сумятицы чувств её рука схватила полено с краю костра, и она намеренно поднесла его к гобелену. Ткань уже практически рассыпалась от возраста. Она займётся как сухая трава.
Теперь силуэт шёл осторожно. Она всё ещё не различала деталей, да и не хотела. Рыцари на гобелене были вытканы без всяческого учёта перспективы, они были плоскими, как на рисунках в яслях. Но человек в чёрном, начавшийся далёкой прожилкой, всё увеличивался по мере приближения и теперь… она видела лицо и сквозные глазницы, которые даже отсюда меняли цвет по мере того, как он миновал расписные доспехи одного за другим рыцарей, и теперь он снова принялся бежать, увеличиваясь в размерах. И снова к ней засочился запах… Сколько стоит гобелен? Есть ли у неё право его уничтожать? Учитывая, что из него собирается вылезти? О да!
Разве не здорово быть волшебником, который сумел бы призвать всех этих рыцарей, чтобы они развернули свою последнюю битву? Разве не здорово быть ведьмой, которая находится не здесь? Она подняла потрескивающее полено и храбро взглянула в дыры, в которых должны были быть глаза. Нужно быть ведьмой, чтобы переглядеть взор, которого нет, ведь он словно высасывает глазные яблоки смотрящего из головы.
Эти туннели в черепе завораживали, и теперь он медленно двигался из стороны в сторону, как змея.
— Пожалуйста, не надо.
Этого она не ожидала; голос был настойчив, но вполне дружелюбен – и принадлежал Эскарине Коваль.
Ветер был серебряный и холодный.
Феофания, лёжа на спине, смотрела в белое небо; боковым зрением видела, как высохшие травы колыхались и шебуршали на ветру, но, что удивительно, позади этого островка сельского пейзажа был большой зальный камин и сражающиеся рыцари.
— Правда очень важно, чтобы ты не двигалась, - сказал тот же голос позади неё. – Место, где ты сейчас находишься, было, как говорится, сколочено на скорую руку специально для этой беседы и не существовало до тех пор, пока ты сюда не прибыла, и прекратит существовать в ту же секунду, как ты это место покинешь. Строго говоря, по стандартам наиболее философских дисциплин, об этом месте некорректно говорить, что оно вообще существует.
— Стало быть, это магическое место? Навроде Недвижимого Неимущества?
— Очень вразумительная формулировка, - сказал голос Эскарины. – Те из нас, кто в этом разбирается, называют такое пространство передвижной сиюминутицей. Это простой способ поговорить с тобой наедине; когда пространство закроется, ты окажешься где была и обнаружишь, что не прошло и секунды. Понимаешь?
— Нет!
Эскарина села на траву рядом с ней:
— Ну и славненько. То-то была бы морока, если б ты понимала. Ты же, знаешь ли, в крайней степени необычная ведьма. Насколько я могу судить, у тебя от природы талант к изготовлению сыров, и на фоне талантов как таковых, этот ещё очень даже ничего. Миру нужны сыроделы. Хороший сыродел – на вес сыра, так сказать. Так что ты не родилась с талантом к ведьмовству.
Феофания открыла рот для ответа до того, как сообразила, что именно будет отвечать – стратегия, не столь уж и необычная для людей. Первое, что протолкнулось через толчею вопросов:
— Обожди-ка, я же держала горящую головню. А теперь ты перенесла меня сюда, где бы именно это сюда не находилось. Что произошло? – Она посмотрела на костёр. Пламя застыло. – Люди заметят меня, - сказала она и затем, учитывая характер ситуации, добавила: – разве нет?
— Ответ отрицательный; причину тому объяснить сложно. Передвижная сиюминутица сводится к… укрощению времени. Время – вот что на твоей стороне. Поверь мне, во вселенной есть вещи и постраннее.
Языки пламени всё ещё заморожены. По внутреннему ощущению Фани, они должны были быть холодными, но она ощущала тепло. И у неё было время подумать.
— А когда я вернусь, то что?
— Ничего не изменится, за исключением содержания твоей головы, которое сейчас очень важно.
— И ты прошла через все эти трудности, чтобы сказать мене, что у мене нету таланта к ведьмачеству? – В голосе Фани не было ни единой эмоции. – Очень мило с твоей стороны.
Эскарина рассмеялась. Очень молодой смех, кажущийся странным, когда видишь морщины на лице. Феофания никогда не видела, чтобы пожилой человек выглядел так молодо.
— Я сказала, что ты не родилась с талантом к ведьмовству: он не дался тебе легко; ты много над ним работала, потому что хотела его. Ты вынудила мир дать тебе этот талант, не взирая на цену, а цена есть, и будет, высокой. Слышала поговорку: ‘за рытьё ям вручают лопату побольше’?
— Да. Слышала разок от бабы Яроштормицы.
— Она её и придумала. Говорят: не ты находишь ведьмовство – ведьмовство находит тебя. Но в твоём случае ты его нашла, даже когда не знала, что это такое, мало того, ты схватила его за тощую шею и заставила работать на себя.
— Всё это очень… интересно, - сказала Феофания, - но у меня полно дел.
— Не в передвижной сиюминутице, - твёрдо сказала Эскарина. – Смотри, Искусник снова тебя нашёл.
— Думаю, он прячется в книгах и картинках, - предположила Феофания. – И гобеленах. – Её передёрнуло.
— И зеркалах, - продолжила Эскарина, - и лужах, и в отблеске света в осколке разбитого стекла, и блеске ножа. Сколько ещё путей сообразишь? Насколько готова испугаться?
— Я готовлюсь к тому, что мне придётся сразиться с ним, - ответила Феофания. – Думаю, я знала, что придётся. Он не произвёл на меня впечатление того, от кого можно убежать. По своей сути он задира. Нападает, когда думает, что победит, так что мне надо найти способ быть сильнее его. Думаю, могу разработать способ – в конце концов, он троху наподобие роителя. А с тем было правда раз плюнуть.
Эскарина не стала кричать; заговорила очень тихо, и казалось, что по-своему это производит больше шума, чем крик.
— Будешь ли ты упорствовать, отрицая важность происходящего, сыродельщица Феофания Болящая? У тебя есть возможность одолеть Искусника, и если ты проиграешь, проиграет всё ведьмовство – и падёт с тобой. Он завладеет твоим телом, знаниями, талантами и душой. И для твоего собственного блага – как и для всеобщего – твои сёстры-ведьмы урегулируют междусобойные разногласия и отправят вас обоих в небытие прежде, чем ты успеешь причинить какой-либо вред. Понимаешь? Это важно! Тебе придётся самой справиться.
— Убьют ли меня другие ведьмы? – Феофания пришла в ужас.
— Ну разумеется. Ты ведьма и знаешь, как бабушка Яроштормица всегда говорит: мы поступаем правильно, а не хорошо. Тут либо ты, либо он, Феофания Болящая. Проигравший умрёт. В его случае, сожалею, должна сказать, что, может статься, через несколько веков мы снова его увидим; в твоём случае гадать не приходится.
— Однако погоди, - сказала Феофания. – Ежли они готовы сражаться что с ним, что со мной, отчего нам всем не объединить свои усилия, чтобы сразиться с ним сейчас?
— Ах, ну конечно. Хочешь, чтобы они это сделали? Чего ты действительно хочешь, Феофания Болящая, вот сейчас? Тебе выбирать. Другие ведьмы, я уверена, не станут от этого думать о тебе хуже. – Эскарина помялась, - Я даже, можно сказать, предполагаю, что они отнесутся к этому весьма снисходительно.
Ведьма, столкнувшаяся с испытанием и сбежавшая от него? подумала Фаня. Ведьма, к которой они отнесутся снисходительно, потому что знают, что она недостаточно хороша? А если ты думаешь, что недостаточно хороша, ты уже не ведьма.
Она произнесла:
— Скорее я помру, стараясь быть ведьмой, чем быть дивчиной, к которой все отнесутся снисходительно.
— Феофания, ты демонстрируешь почти преступный уровень самоуверенности, греховную гордыню и определённость, и скажу я тебе – меньшего я от ведьмы и не ожидала.
    * * *
Мир бултыхнулся студенистым трясцо́м и переменился совершенно. Эскарина сгинула, пока слова её ещё погружались в сознание Феофании. Гобелен вернулся на место прямо перед её носом, а она всё так же держала горящее полено, только на этот раз с уверенностью. Ей ощущалось, будто она полна воздуха, который возносит её. Мир давно стал чуждым, но она хотя бы знала, что огонь спалит сухой гобелен словно трут тот час как коснётся его.
— Сию секунду спалю эту ветхую тряпку, дядя, уж ты мне поверь. Поворачивай-ка, дядя, откуда пришёл!
К вящему её изумлению, тёмный силуэт отступил. На секунду раздалось шипение, и Феофания почувствовала, будто груз свалился с плеч, утягивая с собой вонь.
— Было прелюбопытственно.
Фаня развернулась и посмотрела прямо в радостную улыбу Волховца.
— Знаешь, я правда очень обеспокоился, когда ты на несколько секунд одеревенела. Думал – померла. Когда я коснулся твоей руки – с дюжей почтительностью, безо всяких там шуры-муры – по ощущению она была такая, ну как воздух в грозовой день. Так я подумал: енто ведьмовское дело, и решил за тобой следить, а потом ты грозилась безобидному гобелену смертью в огне!
Она уставилась в радужки парня как в зеркало. В огне, подумала она. Однажды он уже крепко обжёгся в огне и помнит это. Он близко не подойдёт туда, где горит огонь. Секрет в огне. Заяц бежит в огонь. Хм-м.
— Вообще-то, мне нравится огонь, - сказал Волховец. – Отнюдь не держу его за врага.
— Ась? – переспросила Фаня.
— Боюсь, ты говорила прямо себе под нос. Не стану спрашивать, о чём. Моя бабка говорила: не суйся в ведьмачьи дела, а то надают по ушам.
Фаня пристально на него поглядела и приняла сиюминутное решение:
— Умеешь хранить секрет?
Волховец кивнул:
— А то! Ни одному человеку никогда не рассказывал, что старшина пишет стихи. Это например.
— Волховец, ты мне это только что рассказал!
Волховец ухмыльнулся:
— А, так ведьма не человек. Моя бабка говаривала: рассказать секрет ведьме – всё равно что стене.
— Ну так-то да, - согласилась Фаня и остановилась: - А откуда ты знаешь, что он пишет стихи?
— Сложно не знать. Но понимаешь, он пишет их на страницах журнала дежурств в сторожке – видать, когда заступает на ночной дозор. Аккуратно вырывает страницы, так, что и в жисть не догадаешься, но нажим карандаша столь сильный, что легко читать оттиск на странице снизу.
— И другие, видать, заметили? – поинтересовалась Фаня.
Волховец покачал головой, отчего его не по размеру большой шлем заездил.
— Ой нет, Фео, ты их знаешь: они думают, что чтение – сопливое занятие для дивчин. Короче, когда я заступаю спозаранку, то вырываю страницу снизу, чтоб над ним не смеялись. Должон сказать, для самоучки он довольно хороший поэт – хорошо ориентируется в метафоре. Все стихи посвящены кому-то по имени Камилла.
— Это его жена, - сообразила Фаня. – Ты, должно быть, видал её в деревне – да на ней веснушек больше, чем я видела за всю свою жизнь. Она по этой части шибко чувствительная.
Волховец кивнул:
— Это объясняет, почему его последнее стихотворение называется ‘Что толку от неба без звезд’.
— Но просто взглянув на Холмогора, ты б не догадался, что он стихоплётствует?
Волховец задумался.
— Прошу прощения, Феофания, - сказал он, – но ты нехорошо выглядишь. Вообще-то, только без обид, ты выглядишь просто ужасно. Ежель ты б была кем-то другим и погляда́ла б на себя со стороны, то точно решила бы, что оченно больна. Не похоже, что ты спала.
— Ну как минимум часиком я этой ночью разжилась. А ещё вчера днём вздремнула!
— Ой ли? – Волховец был безжалостен. – А окромя завтрака этим утром, когда ты в последний раз как следует ела?
Фаня почему-то по-прежнему чувствовала себя полнящейся светом изнутри.
— Вроде б, вчера перекусила…
— Да ой ли? Перекусила, передремнула? Люди так не живут; люди так помирают!
Он был прав. Она знала, что он прав. Но от этого только хуже.
— Слушай, меня выслеживает жуткое существо, которое может совершенно овладеть кем-нибудь ещё, и мне выпало с ним разобраться!
Волховец с интересом огляделся:
— А мной оно овладеть может?
Туда втечёт из жала яд, куда добро пожаловать, вспомнилось Фане. Благодарствую за эту полезную поговорку, миссис Пруст.
— Нет, не думаю. Думаю, для этого надо обладать личностью нужного типа – то бишь, вернее сказать, ненужного типа. Знаешь, кем-то с примесью зла.
Впервые Волховец выглядел обеспокоенным:
— Каюсь – за свою жисть я сделал несколько плохих вещей.
Не смотря на внезапную усталость, Фаня улыбнулась:
— Какая из них наихудшая?
— Как-то украл набор цветных карандашей с рыночного прилавку. – Он дерзко посмотрел ей в глаза, бросая вызов судьбе. Вот-вот она должна была завизжать до крови из ушей, указать на него презрительным перстом и предать анафеме.
А вместо этого она покачала головой:
— Сколько тебе тогда было?
— Шесть.
— Волховец, не думаю, что это существо вообще когда-либо смогло бы отыскать дорогу в твою голову. А в иных отношениях, мне кажется, что у тебя там всё оченно запущенно мыслительными процессами и шибко сложно для моего разумения.
— Феофания, тебе треба отдохнуть, хорошо отдохнуть в хорошей кровати. Какая ведьма может заботиться о других, ежели не достатышно разумна, чтоб о себе позаботиться? Quis custodiet ipsos custodies. Это значит ‘Кто устережёт самих сторожей?’ Кто проведает самих ведьм? Кто позаботится о людях, которые заботятся о других людях? Прямо сейчас, стало быть, это я.
Она сдалась.
    * * *
Городской туман был плотен как занавес, когда Прустиха поспешила к тёмным, тяготеющим очертаниям Танта́лии, однако волны его покорно размыкались по её приближении и снова смыкались у неё спиной.
Начальник тюрьмы ждал у главных ворот с фонарём в руке.
— Извините, госпожа, но мы подумали, что вам следует это увидеть прежде, чем дело получит огласку. Знаю, ведьмы, похоже, в настоящее время не пользуются большой популярностью, но мы всегда считали вас частью семьи, если вы меня понимаете. Все помнят вашего отца. Какой умелец! Мог повесить человека в семь с четвертью секунд! Непревзойдённый рекорд. Таких, как он, мы уж больше никогда не увидим. – Он принял торжественный вид: - И с вашего позволения, госпожа, надеюсь, что никогда больше не увижу подобного тому, что вы сейчас увидите. Это выбило нас из колеи, что правда, то правда. Я считаю, это по вашей части.
Старуха отряхнула капли с плаща в конторе тюремного управления и почувствовала вокруг запах страха. Повсюду раздавалось лязганье и отдалённые крики, всегда имеющие место, когда что-то идёт не так в тюрьме, которая по определению является скоплением посаженных вместе людей и всевозможных страхов, ненависти, беспокойства, ужаса и слухов, громоздящихся друг на друга, задыхающихся за недостатком пространства. Она повесила плащ на гвоздь у двери и потёрла ладони:
— Паренёк, которого вы прислали, что-то сказал о побеге.
— Блок Д, - сказал начальник. – Макинтош. Помнишь? Сидел здесь уже около года.
— Ах да, припоминаю, - сказала ведьма. – Пришлось ещё остановить суд, потому что присяжных не переставало вырывать. И впрямь очень погано. Но ведь никто же никогда не сбегал из блока Д, правильно? Решётка на окне стальная?
— Погнута, - в голосе начальника не было ни единой нотки. – Лучше пойди и посмотри. Не скрою, у нас мурашки по коже.
— Насколько мне помнится, Макинтош был не таким уж и крупным мужчиной, - сказала ведьма, когда они поспешили по сырым коридорам.
— Это верно, миссис Пруст. Низкорослый такой и поганенький, он и есть. Кстати, на него уже пришёл приказ – повесить на следующей неделе. Вырвал прутья решётки, которые и силач не сдвинул бы с места даже ломом, и спрыгнул с девяти метров на землю. Это неестественно, так не бывает. А он и ещё кое-что сделал – честное слово, меня тошнит от одной мысли об этом.
Надзиратель ждал снаружи камеры, недавно освобождённой пропавшим Макинтошем, причём без всяких на то уважительных с точки зрения Прустихи оснований, учитывая, что заключённый-то бесследно исчез. Он почтительно коснулся полей шляпы, когда увидел её:
— Доброе утро, миссис Пруст. Позвольте сказать, для меня честь повидать дочь лучшего мастера висельных дел в истории. Пятьдесят один год за рычагом эшафота, и ни одного клиента не уронил в чьих-либо глазах. Теперь у нас Солдафон – достойный малый, но они у него иногда чуть подпрыгивают – я считаю, это непрофессионально. И папаня ваш не отказался б вешать тех, кто этого заслужил, из страха, что пламенеющие языки зла и бесы ужаса будут его потом преследовать. Попомните моё слово – он бы и за ними бы отправился, и их бы всех перевешал! Семь с четвертью секунд – вот это мужик.
Но Прустиха упорно смотрела в пол.
— Жуткая вещь, конечно, даме такое видеть не пристало, - продолжил надзиратель.
Старуха почти рассеянно ответила:
— Ведьмы не дамы, когда делают своё дело, Франциск, - затем она принюхалась и выматерилась так, что у Франциска глаза заслезились.
— Пытаешься угадать, что в него вселилось, да?
Старуха выпрямилась:
— Мне и гадать не надо, мальчик мой, - угрюмо сказала она. – Я знаю.
Туман нахрапом обгромоздился по домам в попытке убраться с пути старухи, когда та поспешила обратно на Десятую Яишную, оставляя в полумраке туннель, точно повторяющий её контуры.
Дэрек попивал себе мирно какао из кружки, когда его мать ворвалась внутрь, задав, так сказать, работу пердежу. Он оторвался от кружки какао. Бровка наморщилась:
— И по-твоему, это си-бемоль? По-моему, это не си-бемоль.
Он полез в ящик под прилавком за своим камертоном, однако мать ломанулась мимо него:
— Где моё помело?
Дэрек вздохнул:
— Таки в подвале, помнишь? Когда прошлым месяцем гномы сказали тебе, во сколько обойдётся ремонт, ты им сказала, что они куча нечистых на руку украшений для газона, помнишь? Да всё равно ты им не пользуешься.
— Мне нужно отправиться… загород, - старуха оглядела заваленные полки на случай, если там завалялось запасное рабочее помело.
Сын уставился на неё:
— Мама, таки ты уверена? Ты всегда говорила, что тебе это вредно.
— Вопрос жизни и смерти, - пробормотала старуха. – А что насчёт Длинно-Высоко-Низко-Толстой Сусанночки?
— Таки мама, ты не должна её так называть, - превалирующей интонацией в голосе Дэрека определённо была укоризна. – Таки она ничего не может поделать со своей аллергией на приливы и отливы.
— Таки у неё есть помело! Ха! Не одно, так другое. Поди приготовь мне бутербродов!
— Таки дело в той девушке, которая была здесь на прошлой неделе? – теперь в голосе Дэрека превалировала подозрительность. – Не думаю, что у неё хорошее чувство юмора.
Мать не обратила на него внимания и порылась под прилавком, доставая освинцованную дубинку. Бюджет у мелких торговцев Десятой Яишной маленький, поэтому к магазинным ворам подход у них очень прямой.
— Ох уж не знаю, - жалобно простонала она. – Я? Делать добро, в моём-то возрасте? Наверное, шарики за ролики заехали. Мне-таки даже не заплатят! Ох не знаю, не знаю. А потом что – начну людям по три желания раздавать? Тогда, Дэрек, ты должен будешь меня ударить очень сильно по голове.
Вручила ему дубинку.
— Оставляю тебя за главного. Постарайся толкнуть резиновый шоколад и смешную поддельную яичницу. Говори, что это, мол, новые закладки такие, или сообрази что-нибудь.
На этих словах старуха Пруст выбежала в ночь. Городские переулки и проходы между домами таят в себе большую опасность, учитывая грабителей, воров и схожие недоразумения. Но они пропадали во мраке, стоило ей показаться. От старухи были одни неприятности, которых было лучше не касаться, если хочешь, чтоб фаланги пальцев указывали в нужном направлении.
Тело, которое было Макинтошем, бежало сквозь ночь. Ему было неимоверно больно. Призраку было всё равно – не его боль. Сухожилия горели агонией, но не у призрака была эта агония. Пальцы кровоточили там, где вырвали стальную решётку из стены. Но призрак не кровоточил. Он никогда не кровоточил.
Он уже и не помнил, когда у него было тело, которое на самом деле было его. Тела надо кормить и поить. Эта черта в несчастных ряхах раздражает. Рано или поздно срок их годности истекает.
Зачастую это не важно; всегда есть кто-то – умишко, гноящийся ненавистью, завистью и обидой, который приглашает в себя призрака. Но призраку приходится быть осторожным – и проворным. Но прежде всего – оставаться в безопасности. Здесь, на этих пустых улицах, трудно найти запасное пригодное вместилище. Как ни жаль было это делать, но он дозволил телу остановиться и попить зацветшей воды из пруда. В нём оказалось полно лягушек, однако телу ведь надо и ещё есть?

__________________________________________________

Примечания:

(26) Ведьмы всегда сначала удостоверяются, что их руки тщательно вымыты; остальному телу ведьмы приходится ждать свободного окна в занятом графике – а то и грозы с ливнем.

(27) На Мелу нет традиции почитания святых, но поскольку холмы расположены между городами и горами, то, как правило, через них – по крайней мере, в хорошую погоду – тянется стабильная вереница священников того или иного толка, которые за достойную трапезу или постель на ночь распространят святые слова и по обыкновению достойно отскребут душу человеческую. А учитывая, что священники – народ, ясное дело, достойный, люди не усердствуют в выяснении того обстоятельства, какому именно богу священник поклоняется, до тех пор, пока он – или иногда она, а то и оно – высказывается за то, что солнце и луна вращаются как надо, и не выдумывает чего-нибудь нелепого или нового. Также священнику не помешает отчасти разбираться в овцах.

(28) Если и не через личную практику.
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 6:42 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Глава 13, часть 1

    Глава 13

    Дрожь простыни


Приличная постель в чёрно-белой палате замка была несоизмеримо лучше темницы, хоть Фаня и соскучилась по успокаивающей козлиной отрыжке.
Ей снова снился огонь. И за ней следили. Она чувствовала это, и на этот раз то были не козы. За ней следили у неё в голове. Но следили не в плохом смысле; кто-то выказывал о ней таким макаром заботу. И во сне пламя неистовствовало, и тёмный силуэт, потягивая за языки пламени, раздвигал его в стороны подобно шторам, а подле силуэта сидела зайчиха, как будто домашний его питомец. Зайчиха дождалась, пока Фаня посмотрит ей прямо в глаза, и прыгнула в огонь. И Фаня поняла.
Кто-то постучал в дверь. Феофания внезапно проснулась.
— Кто там?
Голос по ту сторону тяжёлой двери молвил:
— Какой звук издаёт забывчивость?
Ей не пришлось и думать:
— Звук ветра в мёртвой траве с жаркий летний день.
— Да, думаю, почти подходит, - молвил голос Волховца за дверью. – Переходя непосредственно к делу, Фео, внизу полно народу. Думаю, им треба до ихней ведьмы.
Хороший день для похорон, подумала Фаня, выглядывая из узкого замкового окна. Во время похорон не должен идти дождь. От этого людям становится чересчур тоскливо. Она старается не быть тоскливой на похоронах. Люди живут, умирают и остаются в памяти. Таким же макаром зима следует за летом. Это не что-то неправильное. Слёзы, конечно, льются, но по тем, кого нет; по тем, кто покинул этот мир и не нуждается в них.
Челядь проснулась очень рано, длинные столы были выставлены в зал, чтоб вместить завтрак на всех гостей. Такова традиция. Богатые ли, бедные, господа ли, госпожи: похоронный завтрак для всех, и из уважения к старому барону; и в том числе из уважения к хорошей трапезе, зал заполнялся. Тут была и герцогиня в платье темнее чёрного. Искрящемся от черноты. Чёрное платье среднестатистической ведьмы черно только в теории. На самом деле, оно зачастую скорее пыльно, чаще всего заплатано в области коленок, немного поистрёпано по загнутым подшитым краям и, конечно же, застирано чуть ли не до дыр. Называя своими именами: рабочая одежда. Невозможно представить герцогиню, принимающую роды в этом её платье… Феофания моргнула. Она, оказывается, смогла в принципе представить, как герцогиня этим занимается; ну, в чрезвычайной ситуации, она бы всё-таки взялась за это. Гнобила бы людей, жаловалась, раздавала бы приказы, но сделала бы это. Такой человек.
Феофания снова моргнула. В голове у неё было ясно. Мир казался познаваемым и понятным, разве что малость хрупким, как если бы его можно было разбить как зеркальный шар.
— Доброе утро, Фео! – то Янтарка, а за ней её родители.
Мелочь, казалось, отскребли в бане с щёткой и мылом, надраили, что ли. Непривычно и непристойно начищенный дядя Мелочь с бросающейся в глаза робостью тушевался. Он явно не знал, что сказать. Не знала и Феофания.
Раздалось движение в парадных дверях зала – Роланд поспешил в том направлении и вернулся с королём Вера́нсом Ла́нкарским и Магра́т, его королевой. Феофания уже встречала их раньше. В Ла́нкаре трудно их не встретить, ведь это совсем маленькое королевство, даже и того меньше, если принять во внимание, что там живёт и бабушка Яроштормица. И бабушка Яроштормица сейчас была прямо здесь, а на плечах у неё шарфом разлеглась Тебя (29), позади короля с королевой и прямёхонько перед громким веселющим голосом, завопившим:
— Глядь-ка – Фанька! Какие люди в Меловой приблуде – и без охраны!
Что обнаружило присутствие невидимой за спинами по причине роста тётушки Ох, которая по слухам была умнее бабы Яроштормицы – по крайней мере, достаточно умна, чтобы та об этом не догадалась.
Феофания по традиции им поклонилась. Подумала: сбор у них тут, что ли? Улыбнулась бабе Яроштормице, сказала:
— Очень рада тебя здесь видеть, госпожа Яроштормица, и немного удивлена.
Та на неё уставилась, а тётушка Ох сказала:
— От Ланкара долго по ухабам катиться, так мы обе решили, что лучше с ветерком прокатим Маграт с её королём.
Фаня бы может и могла себе это представить, но уж больно тётушкино объяснение звучало как заготовленное. Такое ощущение, будто Ох цитировала заученный сценарий.
Но времени на разговоры больше не было. Прибытие короля запустило необратимые процессы, и Фаня впервые увидела пастора Скорлупу в черной с белым рясе. Поправила остроконечную шляпу и зашагала к нему. Похоже, такая компания его развеселила, потому что он одарил её благодарной улыбкой:
— Ха-ха, понятно – ведьма.
— Да. Похоже, заострённая шляпа меня выдаёт? – в лад ему ответствует она.
— Однако не чёрное платье, как я погляжу…?
Только в конце всплывает вопросительный знак – Феофания слышит.
— Когда состарюсь – полночной тканью облекусь, - говорит она.
— Полностью подобающий наряд, - говорит пастор, - но сейчас ты носишь зелёное с белым и синим, не могу не заметить – цвета ваших холмов!
Феофания впечатлена:
— Стало быть, ты не интересуешься охотой на ведьм?
По-дурацки, конечно, вот так в лоб спрашивать, но она на грани.
Пастор Скорлупа качает головой:
— Заверяю тебя, барышня, что церковь не принимала значительного участия в подобного рода мероприятиях на протяжении вот уже многих веков! К сожалению, некоторым трудно забыть прошлое. Действительно, всего лишь несколько лет назад известный пастор Овёс сказал в своём знаменитом ‘Завете с Гор’, что женщины, известные как ведьмы, воплощают посредством практической помощи населению лучшие идеалы пророка Бруты. Мне достаточно этих авторитетных слов. А тебе?
Фаня улыбается ему самой что ни на есть милой улыбкой, которая выходит не настолько милой, насколько она старается, потому что наука быть милой ей даётся средне.
— Важно, чтобы в таких делах не было неясностей, как думаешь?
Она принюхивается – ничем, вроде, не пахнет, разве что отдаёт кремом для бритья. Всё-таки она будет настороже…
И похороны прошли хорошо; с точки зрения Фани, хорошие похороны – это те, на которых виновник торжества очень стар. А то бывала она на таких – и слишком часто – где он был мал и закутан в саван. Гробы едва ли известны на Меле, как, в общем-то, и везде. Приличная древесина стоит слишком дорого, чтоб оставлять её гнить под землёй. Для большинства людей годится практичный белый шерстяной саван; изготовить его легко, не слишком дорого и стимулирует шерстяную промышленность. Однако барон отправился навстречу своему вечному покою в саркофаге из белого мрамора, который он, будучи человеком практичным, спроектировал, купил и оплатил двадцать лет назад. Внутри был белый саван, потому что лежать на мраморе бывает прохладно.
Вот и настал конец для старого барона, и только Феофания знала, где он на самом деле. Он гуляет со своим отцом по жнивью, на котором пожгли пеньки кукурузных стеблей и сорняки, прекрасным до совершенства днём позднего лета, неизменным, застывшим во времени моментом совершенства…
Она ахнула:
— Рисунок!
Хоть она и сказала это себе под нос, люди обернулись на неё посмотреть, что там такое. Она подумала, как эгоистично с моей стороны! Потом подумала, он, конечно же, всё ещё там?
Как только крышка беломраморного саркофага приехала на место со звуком, который Фаня навсегда запомниn, она отыскала Холмогора, который как раз сморкался; когда он поднял на неё взгляд, очи у него были на мокром месте. Она мягко взяла его под руку, пытаясь не встревожить.
— Заперты ли покои, в которых живёт барон?
Казалось, что от этого вопроса его вот-вот хватит апоплексический удар:
— Я почти уверен в этом! Деньги в большом сейфе в рабочем кабинете. А что?
— Там кое-что очень ценное. Кожаная папка. Её тоже положили в большой сейф?
Старшина покачал головой:
— Поверь мне, Фаня, после… - он помялся, - некоторых затруднений я провёл полную инвентаризацию всего, что есть в тех покоях. Оттуда не пропало ни единого предмета без моего ведома и соответствуюсчей отметки в журнале. Карандашом, - добавил он для вящей точности. – Ничего наподобие кожаной папки вынесено не было, я в этом уверен.
— Не было, не было. Потому что Хвоя уже её взяла. Несчастная сиделка! До денег-то мне и заботы нет, ить я до них непривышная! Может быть, она подумала, что это какой-то документ!
Фаня поспешила в зал и огляделась. Теперь Роланд стал бароном, с какой стороны не посмотри. И с какой стороны не посмотри, вокруг него кучковались люди, произнося вещи вроде:
— Он был очень хорошим человеком.
— Он правил долго и счастливо.
— Он не страдал, по крайней мере.
И тому подобные вещи, которые люди говорят после похорон, когда не знают, что сказать.
Фаня направилась прямиком к барону и остановилась, только когда на её плечо опустилась ладонь. Она проследовала глазами от ладони до лица тётушки Ох, которая уже надыбала себе самый большой графин эля, который Фаня когда-либо видела. Точнее, как она подметила, это был наполовину пустой графин эля.
— Приятно, когда такая вещь сделана хорошо, - сказала тётушка. – Не знавала старичка, само собой, но по рассказам вроде достойный малый. Рада повидаться, Фанька. Всё пучком-табачком?
Фаня заглянула в эти невинные смеющиеся глаза, потом мимо них в намного более строгое лицо бабы Яроштормицы, и на поля её шляпы. Фаня поклонилась.
Баба Яроштормица прочистила горло, будто гравия натолкла:
— Мы здесь не по делу, девочка моя, лишь хотели помочь королю войти с блеском.
— Мы здесь и не по поводу Искусника, - радостно добавила тётушка Ох.
Звучало так, будто она глупо и досадно проболталась, и Фаня услышала неодобрительное хмыканье со стороны бабушки. Но, как правило, когда тётушка Ох случайно пробалтывалась нелепым и досадным образом, это потому, что она заранее хорошенько об этом подумала. Фане это было известно, а тётушке точно было известно, что Фане это известно, и Фане тоже было это известно. Но зачастую так себя и ведут ведьмы, и всё превосходно работает, пока никто не берётся за топор.
— Я знаю, что это моя проблема. Я с ней и разберусь, - сказала она.
На первый взгляд, она только что сказала очень глупую вещь. Очень полезно иметь на своей стороне старших ведьм. Но как бы это выглядело со стороны? Мел перешёл в Феофанино ведение относительно недавно, и ей полагалось гоношиться. Тут не скажешь: ‘В своё время я занималась трудными и опасными вещами’, потому что это и так понятно. В зачёт идёт лишь то, что сделано сегодня. Это вопрос гордости. Вопрос вкуса.
И возраста. Если она попросит о помощи в двадцать лет, люди подумают: в конце концов, даже опытная ведьма может наткнуться на что-то по-настоящему необычное. И помогут как само собой разумеется. А если она попросит помочь сейчас, ну… помогут. Ведьмы всегда друг другу помогают. Только каждая при этом подумает: а она хоть на что-то годится? Не может сама продержаться? Достаточно ли она сильна для долгой дороги? Никто ничего не скажет, но все подумают.
Всё это промелькнуло у неё в голове за секунду, и когда она моргнула, ведьмы за ней наблюдали.
— Доверие к себе – лучший друг ведьмы, - строго сказала бабушка Яроштормица.
Тётушка Ох кивнула в знак согласия, добавив:
— Всегда можно довериться доверию к себе, я всегда так говорила.
Она захохотала над Фаниным выражением лица:
— Думаешь, только тебе пришлось иметь дело с Искусником, любимка? Бабушке нашей тоже приходилось иметь с ним дело, когда она была твоих лет. Отправила его туда, откуда он пришёл, на раз-два, уж ты мне поверь.
Зная, что без толку, но и что попытка не пытка, Фаня повернулась к бабе Яроштормице:
— Можешь мне что-нибудь посоветовать, госпожа Яроштормица?
Бабушка, уже целеустремлённо подавшаяся в сторону стола с фуршетами, остановилась и обернулась:
— Доверяй себе.
Прошла несколько шагов. Встала, будто погрузившись в воспоминания. Добавила:
— И не проигрывай.
Тётушка Ох хлопнула Фаню по спине:
— Лично я сама никогда этого товарища не встречала, но слышала, что он тот ещё плохиш. Слушай, а у краснеющей невесты сегодня вечером девичник?
Старушенция подмигнула и вылила остатки графина себе в горло.
Фаня быстро прикинула кое-что в уме. Тётушка Ох со всеми умела поладить.
Фаня имела только смутное представление о том, что такое девичник, но отдельные экземпляры в ассортименте Прустихи наводили её на определённые мысли, а раз и тётушка Ох знала, что это такое, значит, там точно будет замешан алкоголь.
— Не думаю, что подобает устраивать такую вечеринку в ночь после похорон, ты так не считаешь, тётушка? Хотя думаю, что Летиция будет рада немного поговорить.
— Вы же с ней подружки, да? Я-то подумала, что ты сама с ней немного поговорила.
— Да поговорила я с ней! – возразила Фаня. – Но не думаю, что она мне поверила. А у тебя было как минимум три мужа, тётушка!
Тётушка Ох поглядела на неё:
— А это уже долгий разговор, так мне кажется. Ну ладно. А что насчёт парня? У него-то мальчишник когда будет?
— А, слыхала про такие! Это где друзья его напаивают, увозят подальше, привязывают к дереву, а потом… кажется, иногда в этом участвует ведро с краской и щётка, но обычно его кидают в свинарник. Почему спрашиваешь?
— Ох, мальчишник – всегда намного интереснее девичника, - с озорцой сказала тётушка. – А у счастливчика-жениха приятели есть?
— Ну есть какие-то знатные юноши с других аристократичных семей, но парубки, которых он хорошо знает, живут все только здесь, в деревне. Понимаешь, мы ж все выросли вместе. И никто из них не посмеет бросить барона в свинарник!
— А что насчёт твоего молодого человека вон там? – тётушка показала на Волховца, который стоял неподалёку.
Тот, похоже, всегда стоял неподалёку.
— Волховец? – сказала Фаня. – Не думаю, что он хорошо знает барона. Да и в любом случае… - она осеклась и подумала: молодой человек?
Повернулась и посмотрела на тётушку, которая стояла, держа руки за спиной и подняв голову к потолку с выражением ангела, который, надо сказать, может, и повидал в своё время пару-тройку бесов. В этом вся тётушка. Как только доходит до дел как сердечных, так и связанных с любыми другими частями дела – тут уж тётушку Ох не проведёшь.
Но ведь он не мой молодой человек, убеждала она себя. Просто друг. Мужеского полу.
Волховец сделал шаг вперёд и снял шлем перед тётушкой:
— Боюсь, мадам, что мне, как человеку военному, по правилам не положено трогать своего командующего офицера. Кабы дело б не за тем встало, я б исполнил сию затею с расторопностию.
Тётушка с благодарностию кивнула на многосложный ответ и подмигнула Фане, отчего та вспыхнула до самоих подошв своих ботинок. Теперь ухмылка тётушки Ох была такой широкой, что её можно было натянуть на тыкву.
— Ой-ой-ой, - молвила она, - смотрю, эту местечку не хватает веселья. Хорошо, что я здесь!
Сердце у тётушки Ох было золотое, но тем, кого легко шокировать, лучше всего заткнуть уши, когда она что-то говорит. Однако существуют же какие-то рамки приличия.
— Тётечка, мы на похоронах!
Однако тон её голоса никогда бы не заставил тётушку Ох отклониться от выбранного ею курса:
— Человеком он был хорошим?
Фаня думала не дольше секунды:
— Лучше.
Тётушка Ох всё подмечала:
— Ах да, думаю, это твоя бабушка Болящая научила его манерам. Получается, умер он хорошим человеком? Ну и хорошо. Вспоминать его будут с нежностью и любовью?
Фаня попыталась проигнорировать комок в собственном горле:
— Ах да, все.
— И ты позаботилась о том, чтобы он умер безболезненно? Забрала боль?
— Тётушка, как по мне, так у него была идеальная смерть. Лучшая смерть может быть, только ежели и навовсе не помирать.
— Молодца. А у него была любимая песнь, знаешь?
— Ах да! ‘Жаворонков трели так певучи’.
— О, думаю, это та, которую мы у себя зовём ‘Очаровательно и мило’. Просто подпевай, ладненько? И мы скоро приведём их в нужное настроение.
С этими словами тётушка Ох схватила проходящего мимо слугу за плечо, захапала с его подноса полный графин, прыгнула на стол живо как девочка и заорала ‘Тишина!’ голосом отрывистым, как у прапора.
— Дамы и господа! Дабы отметить добрую жизнь и мирное упокоение нашего недавно скончавшегося друга барона, меня попросили исполнить его любимую песню. Присоединяйтесь, коли дыхания хватит!
Очарованная, Фаня слушала. Выступление тётушки Ох было на уровне мастер-класса по пению от мастерицы для самых разных классов в массы. Она обращалась с совершенными незнакомцами так, будто знала их годами, и почему-то те в ответ вели себя так, будто и она их и впрямь знала. Привлечённый, так сказать, чрезвычайно добротным для пожилой женщины с одним зубом пением, озадаченный народ уже ко второй строчке не просто бормотал, а пел, а к концу первого куплета спелся как в хоре – они были у неё в руках. Феофания рыдала и сквозь слёзы видела маленького мальчика в новой шерстяной куртке со скатышами, пахнущей мочой, идущего с отцом под необыкновенными звёздами.
И потом она увидела сверкание слёз на лицах, включая лица пастора Скорлупу и даже герцогини. Эхо потери и воспоминаний, и сам зал задышал.
Этому мне и треба было научиться, подумала она. Хотела научиться понимать огонь и боль, а треба было научиться понимать людей. Научиться петь-заливаться индюшкой…
Песня была окончена, люди робко оглядывались друг на друга, но тётюшкин сапог уже шатал стол.
    Танцуй, танцуй, дрожь простыни.
    Дуди, волынщик, нам, дуди
    ,
- пела она.
Феофания подумала: это ли подходящая песня для похорон? А потом поняла: ну разумеется да! Мелодия отличная, а текст говорит нам, что однажды мы все умрём, но – что важно – ещё не умерли.
Тут тётушка Ох спрыгнула со стола, ухватила пастора Скорлупу и, крутя его вокруг себя, пропела:
И будь уверен – ни один священник смерть удержать не сможет вдалеке ни от кого.
Ему хватило такта улыбнуться и танцевать с ней.
Народ зарукоплескал – не то чтобы Феофания ожидала такого на похоронах. О, как бы она хотела быть такой, как тётушка Ох, которая понимала, что к чему, и знала, как перековать молчание в смех.
А когда рукоплескание стихло, мужской голос затянул:
    В юдоли столь глубокой ты
    Однажды на рассвете
    Неспешно голову склони,
    Услышь, как дует ветер…

Воцарилось молчание, дивящееся неожиданно мелодичному голосу старшины.
Тётушка Ох продефилировала туда, где стояла Фаня:
— Ну что ж, похоже, я их разогрела. Слышь, как глотки дерут? По-моему, под занавес и пастор запоёт! А мне пора пропустить ещё по одной. От пения во рту сушит. – Подмигнула Фане: – В первую очередь человеки, во вторую очередь ведьмы; трудно запомнить, легко выполнить.
Это была магия; магия превратила полный зал людей, которые по большей части мало с кем были здесь знакомы, в человеков, которые знали, что они среди себе подобных, а сейчас было важно, чтобы только это и имело значение. Волховец похлопал её по плечу. Любопытно – его улыбка была обеспокоенной.
— Извини, Феофания, но я, как назло, при исполнении, и полагаю, тебе треба знать, что у нас ещё три гостьи.
— Так препроводи их сюда, - сказала Фаня.
— Я бы с радостию, Феофания, да токмо они застряли на крыше. Производимые тремя ведьмами звуки представляют собой отборнейшую ругань.
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 6:47 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Глава 13, часть 2

    * * *
Если ругань и была, то вновь прибывшие явно запыхались исторгать её к тому моменту, как Феофания вычислила месторасположение нужного окна и выползла на свинцовую кровлю крыши замка. Держаться особо было не за что и туман был довольно густ, но она осторожно выбралась туда на четвереньках и поползла на звук ворчания.
— Есть тут ведьмы? – спросила она.
Из полумрака раздался голос, обладательница которого даже не пыталась сдержаться:
— Ну и какого рожна из семи кругов ада ты сделаешь, если я скажу нет, Феофания Болящая?
— Миссис Пруст? Что ты здесь делаешь?
— Держусь за горгулью! А ну спусти нас сию же секунду, дорогуша, потому что эти камни не по мне, а миссис Нежданчик нужно в туалет.
Фаня проползла подальше, прекрасно осознавая, что в вершке от её ладоней зияет самая настоящая пропасть.
— Волховец отправился за верёвкой. Где твоё помело?
— В него врезалась овца, - объяснила Прустиха.
Только теперь Фаня смогла различить её очертания:
— Ты врезалась в овцу в воздухе?
— Может быть, в корову или что-то вроде этого. Как называются эти штуки, которые делают фырк-фырк?
— Ты наехала на летающего ежа?
— Нет, так получилось. Мы летели стелющим над самой землёй – искали кустики для госпожи Нежданчик. – В полумраке послышался вздох. – Это из-за её проблемы, бедняжка. Веришь, нет – по пути сюда мы множество раз останавливались у кустиков! И знаешь, что? Внутри каждых из них есть что-то, что жалится, кусается, пинается, верещит, воет, хлюпает, пердит как дышит, колется, пытается тебя опрокинуть или наваливает огромную кучу! Вы тут в холмах о фарфоре, что ли, не слыхали?
Это застало Феофанию врасплох:
— Слыхали, но не в поле же!
— А не помешало бы, - сказала старуха. – Я испортила хорошую обувь, между прочим.
Забряцало в тумане. К Феофаниному облегчению, заговорил голос Волховца:
— Я выдавил старый чердачный люк настежь, дамы, не будете ли вы столь любезны проползти в ентом направлении?
Люк вёл в спальню, в которой, судя по всему, ночью спала женщина. Фаня прикусила губёху:
— Я так кумекаю, здеся спит герцогиня. Прошу, ничего не трогайте, от неё и так проблем не оберёсси.
— Герцогиня? Звучит знатно, - заинтересовалась старуха. – Разреши поинтересоваться, какая-такая герцогиня?
Фаня пояснила:
— Из рода Напа́мятных. Ты видела её, когда у нас были сложности в городе. Помнишь? В Королевской Голове? У них солидное имение в сорока пяти верстах отседова.
— Мило, мило, - сказала старуха с такой интонацией, которая подразумевала, что всем остальным, кроме неё, будет не столько мило, сколько, вероятнее всего, интересно и, быть может, стыдно. — Я помню её, и помню, что когда отошла от всех тех событий, то подумала: где же я тебя, милочка, раньше видела-то? Дорогуша, ты о ней что-нибудь знаешь?
— Что ж, её дочь поведала мне, что ужасный пожар забрал у неё отчий дом и всю её семью до того, как она вышла замуж за герцога.
Прустиха просияла – видать, не к добру:
— Таки правда? – сладкоголосо переспросила она. – Подумать только. Жду не дождусь снова встретиться с этой дамой и выразить ей свои соболезнования…
Фаня решила, что разгадывать эту загадку у неё времени нет, зато самое время подумать о другом.
— Эм… - начала она, глядя на высоченную даму, которая кое-как пыталась спрятаться за обернувшейся на неё Прустихой:
— Ах, ну где же мои манеры? Знаю – у меня их отродясь не было. Феофания Болящая, перед тобой мисс Батист, более известная как Длинно-Высоко-Низко-Толстая Сусанна. Г-жу Батист в настоящий момент обучает г-жа Нежданчик, которую ты мимоходом видела поспешающей вниз по лестнице с одной целью на уме. Бедняжка Сусанна ужасно страдает от приливов и отливов. Пришлось притащить обеих, потому что рабочее помело нашлось только у Сусанны, а без старухи Нежданчик она б не полетела. Видать, чёрт сберёг это помело. Не волнуйся, через несколько часов она снова сократится до двух с половиной аршинов. Разумеется, она мученица по части потолков. А ты, Сусанна – лучше поспеши за Нежданчик.
Она махнула рукой, и молодая ведьма робко поспешила прочь. Когда старуха раздавала приказы, их, как правило, исполняли. Она повернулась к Фане:
— То, что за тобой гонится, теперь обрело тело, девочка. Он украл тело убийцы, которого посадили в Танталию. И знаешь что? Прежде, чем выбраться из здания, парниша убил свою канарейку. А они никогда не убивают своих канареек. Такого просто не бывает. Могут проломить другим заключённым голову железным прутом во время бунта – это бывает, но канареек не убивают. Это у них не по понятиям.
Странный способ объяснять предмет, но Прустиха не светскую беседу вела и, если уж на то пошло, не подбадривать её сюда прилетела.
— Так и знала, что что-то случится. Знала. Как он выглядит?
— Мы упустили его из виду пару раз. В туалет сходить, и тому подобное. Может, он вломился в чей-нибудь дом, чтоб сменить одежду, уж не знаю. Он не будет особо заботиться об этом теле. Будет им управлять, пока не найдёт другое или это не развалится на части. Пока будем за ним приглядывать. Так это твои владения?
Фаня вздохнула:
— Да. Теперь он преследует меня, как волк овечку.
— Тогда, если тебе есть дело до людей, ты должна живо от него избавиться. Когда волк очень голоден, он съест что угодно. Так-так, где же твои манеры, Болящая? Нам холодно и мокро, и судя по звукам, внизу еда и питье, я права?
— Ой, прости, ты же проделала весь этот путь, чтобы предупредить мене.
Старуха отмахнулась, будто это не имело значения:
— Уверена, что мои спутницы не откажутся от закусок с освежающими напитками после нашего длительного перелёта, однако я просто устала.
С этими словами она, к Фаниному ужасу, плюхнулась спиной прямо на кровать герцогини, только ботинки торчали над краем и с них капала вода.
— Эта герцогиня, - сказала она, - тебе ещё потом причиняла хоть сколько-нибудь неудобств?
— Боюсь, что так. Не похоже, что она хучь чуточку уважает кого-либо сословием ниже короля, да и то не факт. И дочь свою шпыняет. – Ей в голову пришла ещё одна мысль: - Вообще-то, одна из твоих покупательниц.
И она рассказала старухе всё про Летицию и герцогиню, потому что Прустиха – это такая женщина, которой если уж рассказывают, то рассказывают всё, и по мере развития истории, старухина ухмылка всё ширилась и ширилась, и Фане даже не пришлось обращаться к своим ведьмаческим навыкам, чтоб заподозрить, что герцогине светят неприятности.
— Так и думала. Никогда не забываю лиц. Слышала когда-нибудь о варьете, дорогуша? Ах нет. Вряд ли, здесь-то. Это там где выступают комедианты, певцы, говорящие собаки – и, само собой, танцующие девушки. Ну ты представляешь, о чём я говорю. Не такая уж плохая работа для девушки, которая умеет трясти стройной ножкой, особенно учитывая, что после представления все аристократы ждут за кулисами, чтобы повести их на превосходный ужин и так далее. – Ведьма сняла остроконечную шляпу и бросила на пол возле кровати. – Терпеть не могу мётлы. У меня от них натираются мозоли там, где врагу не пожелаешь.
Феофания находилась в затруднительном положении. С одной стороны, она не могла потребовать от старухи слезть с постели, ведь это не её постель. Да и замок не её. Она улыбнулась. Вообще-то, и проблема не её. Как хорошо наконец столкнуться с проблемой, которая не твоя.
— Миссис Пруст, могу ли я уговорить тебе спуститься вниз? Там есть и другие ведьмы, с которыми я очень хотела бы тебя познакомить.
Желательно, когда меня самой при этом не будет в помещении, подумала она про себя, хотя сомневаюсь, что так получится.
— Садовые ведьмы? – фыркнула старуха. – Хотя магия и в саду магия, - продолжила она. – Встречала одну такую, которая проведёт руками над бирючиной – а та через три месяца вымахает в форме двух павлинов и неприлично симпатичной собачки, держащей в зубах кость из бирючины, причём, заметь, садовыми ножницами там и не пахло.
— И отчего ж ей захотелось такое сделать? – Фанечка изумилась.
— Очень сомневаюсь, что ей чего-то там захотелось, просто кто-то её попросил о такой услуге, ну и деньжат отвалили прилично, и, строго говоря, садовничество не то чтобы незаконно, хотя подозреваю, что когда начнётся революция, найдётся парочка-другая товарищей, которые будут против живых изгородей. Садовые ведьмы – так мы в городе зовём сельских ведьм.
— Истинная правда, - невинным голосом сказала Фаня. – Что ж, не знаю, как мы на селе зовём городских ведьм, но уверена, что госпожа Яроштормица тебе поведает.
Она знала, что так себя вести не хорошо, но день был долгим, и завершал он долгую неделю, и ведьме тоже надо развлекаться.
По дороге вниз они миновали покои Летиции. Фаня услышала голоса и смех. Смех тётушки Ох. Этот смех не спутаешь с другим; это такой смех, которым можно шлёпнуть по спине. Затем голос Летиции:
— А так можно?
Тётушка что-то ответила под нос – Фаня не расслышала, но что бы это ни было, Летиция чуть не удавилась хихиканьем. Феофания улыбнулась. Стыдливую невесту обучала тётка, которая, наверное, и не краснела ни разу в жизни – похоже, идеальная гармония. Ну та хоть не ударяется в слёзы каждые пять минут.
Фаня ввела старуху в зал. Как здорово видеть, что людям для счастья нужна лишь еда, питьё и другие люди. Хоть Ох их больше и не подстёгивала, они нашли ей замену. Например, стоящую там, откуда ей было видать почти всех, бабушку Яроштормицу. Она беседовала со Скорлупой.
Фаня осторожно к ней протиснулась, по лицу священника заключая, что тот вовсе и не против её вторжения. Яроштормица бывала очень прямолинейной в вопросах религии. Она увидела, как у него отлегло, когда сказала:
— Госпожа Яроштормица, разреши представить тебе миссис Пруст из Анк-Морпорка, где она руководит крупным универмагом.
Сглотнув, Фаня повернулась к Прустихе:
— Разреши представить тебе бабушку Яроштормицу.
Она сделала шаг назад, когда две старшие ведьмы посмотрели друг на друга, затем задержала дыхание. В зале приумолкли, никто из двух не моргал. А затем – быть не может – бабушка Яроштормица подмигнула, а старуха Пруст улыбнулась.
— Очень польщена знакомством, - сказала бабушка.
— Весьма приятно, - сказала старуха.
Они снова обменялись взглядами и повернулись к Феофании Болящей, которая разом поняла, что старые умные ведьмы были старее и умнее намного дольше неё.
Бабушка чуть не засмеялась, когда старуха сказала:
— Нам необязательно знакомиться, чтобы признать друг друга, однако предлагаю тебе возобновить своё дыхание, девочка.
Яроштормица легко и чинно взяла Прустиху под руку и повернулась в лестнице, по которой спускалась тётушка Ох в сопровождении Летиции, краснеющей в тех местах, в которых люди краснеют нечасто, и сказала:
— Пойдём же, дорогуша. Ты должна познакомиться с моей подругой миссис Ох, которая покупает множество твоих товаров.
Феофания отошла. На краткий миг ей было нечего делать. Посмотрела по всему залу – вот люди кучкуются, а вот и герцогиня. И зачем она это сделала? Зачем подошла к этой женщине? Может, подумала она, когда знаешь, что столкнёшься с ужасным чудовищем, перед этим только на пользу слегка потренироваться? Но к её полнейшему изумлению герцогиня плакала.
— Могу ли я чем-то помочь? – спросила Феофания.
Она тут же стала предметом пристального взгляда, но слёзы не остановились.
— Она – всё, что у меня есть, - сказала герцогиня, глядя на Летицию, которая всё так же плелась хвостом за тётушкой Ох. – Я не сомневаюсь, из Роланда выйдет тактичный муж. Я надеюсь, она будет считать, что я как следует подготовила её к безопасному путешествию по жизни.
— Думаю, ты определённо научила её многому, - сказала Фаня.
Но теперь герцогиня неотрывно смотрела на ведьм и, не глядя на Фаню, сказала:
— Знаю, у нас с тобой были размолвки, барышня, но мне интересно, не подскажешь ли ты мне, кто эта дама, одна из твоих ведьм-сестёр, которая вон там беседует с необычно высокой ведьмой.
Фаня пригляделась:
— А, так это миссис Пруст. Она из метрополии, знаешь. Твоя старая подруга? Она о тебе спрашивала совсем недавно.
Герцогиня улыбнулась, но улыбочкой странноватой. Если б у улыбок был цвет, эта была бы зелёной.
— О, - сказала она. – Это, кхм, - она покачнулась, - очень мило с её стороны. – Кашлянула. – Как я рада, что вы с моей дочкой оказались близкими подругами, я желаю принести свои извинения за любую спешность с моей стороны за последние дни. Я также весьма желаю принести тебе и в поте лица трудящейся здесь челяди мои извинения за то, что могло показаться высокомерным поведением, и надеюсь, что ты примешь, что таковые происходят из материнского стремления сделать самое лучшее для своего дитя. – Она подбирала слова очень аккуратно, как дети выстраивают разноцветные кирпичики, а в качестве скрепляющего их раствора звучали непроизнесённые слова: Пожалуйста, пожалуйста, не говори людям, что я была танцовщицей варьете. Пожалуйста!
— Что ж, конечно, мы все на пределе, - сказала Феофания. – Как говорится, меньше слов сказано – быстрее забыто.
— Прискорбно, - сказала герцогиня, - не думаю, что сказала так уж мало слов.
Феофания заметила в её руке здоровый бокал с вином, причём почти пустой. Герцогиня смотрела на Феофанию, смотрела, да и сказала:
— Свадьба почти прямо после похорон, правильно?
— Некоторые считают, что плохая примета переносить свадьбу, когда та ужо назначена.
— Веришь ли ты в приметы?
— Верю, что мене не треба верить в приметы. Одначе, твоя светлость, могу сказать тебе по правде, что в такие моменты вселенная становится трохи ближе к нам. То странные моменты – моменты начала и конца. Опасные и сильнодействующие. А мы их чуем, даже коли не ведаем, что это такое. Такие моменты необязательно хорошие или плохие. Вообще-то, оне зависят от того, что мы из себе представляем.
Герцогиня посмотрела на пустой бокал в своей руке:
— В силу некоторых причин, полагаю, мне сейчас следует вздремнуть.
Она повернулась, чтобы направиться к лестнице, и чуть не оступилась на первой же ступеньке.
С другого конца зала раздался взрыв хохота. Феофания последовала за герцогиней, но остановилась положить Летиции руку на плечо.
— На твоём месте я б пошла и поговорила с матушкой прежде, чем она подымется на́верх. Смекаю, ей бы хотелось сейчас с тобой поговорить.
Нагнулась и прошептала ей на ухо:
— Но не шибко распространяйся о том, что тебе поведала тётечка Ох.
Летиция уж было собралась возразить, увидела выражение лица Феофании, подумала ещё раз и пошла наперехват своей матери.
Внезапно бабушка Яроштормица оказалась рядом с Феофанией. Помолчала, потом, будто обращаясь к воздуху:
— Хорошие у тебя тут владения. Приятные люди. Вот что я тебе скажу. Он рядом.
Феофания заметила, что остальные ведьмы – даже Длинно-Высоко-Низко-Толстая Сусанна – выстроились теперь прямо позади Яроштормицы. На ней были сфокусированы все их взгляды, а когда на тебе сфокусированы взгляды множества ведьм, ощущение такое, будто загораешь на солнце.
— Хошь ль что молвить? – вопросила Феофания. – Ведь хошь.
Не часто, а теперь когда Феофания задумалась об этом, то поняла, что и никогда не доводилось ей видеть бабушку Яроштормицу взволнованной.
— Ты уверена, что сможешь перехитрить Искусника, или нет? Смотрю, ты ещё не облеклась полночной тканью.
— Когда состарюсь, полночной тканью облекусь, - сказала Феофания. – Дело вкуса. И бабушка, я ить знаю, почто ты здесь. Ведь ты здесь, чтобы убить меня, ежели я не справлюсь.
— Пропади оно всё пропадом, - сказала бабушка Яроштормица. – Ты – ведьма, хорошая ведьма. Но некоторые из нас думают, что, может, лучше нам настоять на оказании тебе помощи.
— Нет, - сказала Феофания. – Моё владение. Мой беспорядок. Моя проблема.
— Не смотря ни на что? – спросила баба.
— Определённо!
— Что ж, я хвалю тебя за верность своим принципам и желаю тебе… нет, не удачи – уверенности!
Промеж ведьм прошёл шуршащий шёпоток, тогда бабушка резко отрезала:
— Дамы, она сделала свой выбор, и точка.
— Спору нет, - ухмыльнулась тётушка Ох. – Мне его почти жаль. Отпинай его по – короче, отпинай его повсюду, Фанька!
— Это твоя земля, - сказала Прустиха. – Разве может ведьма не преуспеть на родной земле?
Яроштормица кивнула:
— Если твоя гордыня возьмёт над тобой верх, тогда ты считай проиграла, но если ты схватишь свою гордыню за шкирку, оседлаешь как кобылицу и поскачешь на ней, то, считай, выиграла. А теперь, Феофания Болящая, я полагаю, что пришло время тебе подготовиться. У тебя готов план на то самое утро?
Феофания посмотрела в пронзительно голубые глаза:
— Да. Не проиграть.
— Хороший план.
Старуха Пруст положила на Феофанию руку, колючую от бородавок:
— По счастливой случайности, девочка моя, думаю, мне и самой надо пойти и сразить одно чудовище…

________________________________________________

Примечание:

(29) Тебя была печальным белым котёночком, когда Феофания отдала её пожилой ведьме. Теперь это была королева, куда более заносчивая, нежели герцогиня. Должно быть, она признала Феофанию, потому что милостиво снизошла до того, чтобы подмигнуть ей и затем в скуке перевести взгляд. Теперь в бабушкиной избе не бывало мышей; Тебя просто смотрела на них, пока те не осознавали, насколько ничтожной была их жизнь, и не юркали прочь.
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 7:02 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Глава 14. Евгений Колесников

    Глава 14

    Царь, гори


Феофания знала, что не уснёт этой ночью, так что и не пыталась. Народ сидел кучками тут и там, болтал, на столах ещё хватало яств и напитков. Видимо, именно из-за напитков гости не примечали, сколь быстро яства и напитки исчезают со стола, однако Феофания точно знала, что слышит слабые звуки, доносящиеся с балок высоко вверху. Конечно, ведьмаческая страсть набивать карманы едой про запас стала притчей во языцех, но фиглы, наверное, переплюнут их в этом деле просто за счёт численного превосходства.
Феофания бесцельно слонялась от группы к группе, и когда герцогиня наконец ушла наверх, она не пошла за ней. Она подчеркивала себе, что не идёт за ней. Просто так получилось, что она идёт в том же направлении. А когда она метнулась по каменному полу к дверям в покои герцогини, едва тем стоило закрыться за женщиной, она сделала это не для того, чтобы подслушивать под дверью. Точно не для того.
Она поспела как раз во время, чтобы услышать зарождающийся злобный крик, а затем голос Прустихи:
— Вы гляньте-ка, Трепета́нна Кокорыш! Сколько лет – нисколько блёсток! Всё ещё умеешь сбить цилиндр с головы мужчины носком ноги?
Повисла тишина. Феофания спешно покинула позицию, потому что дверь всё равно была очень толстой и кто-то обязательно заметил бы её, если б она продолжила там стоять, прижавшись к двери ухом.
Так что она спустилась вниз как раз во время, чтоб побеседовать с Длинно-Высоко-Низко-Толстой Сусанной и госпожой Нежданчик, которая, как она теперь догадалась, была слепой, что прискорбно, но для ведьмы не конец света. У ведьм всегда хорошо развиты запасные органы чувств.
Потом пошла в склеп.
Вокруг саркофага с бароном повсюду лежали цветы, но не на нём самом, потому то мраморная крышка была выполнена столь искусно, что грех даже частично прикрывать такую красоту розами. Каменщики вырезали на мраморе самого Барона во всеоружии: в доспехах и с мечом; исполнение было столь совершенным, что казалось, будто он вот-вот встанет и пойдёт. В четырёх углах задвижной плиты горели свечи.
Феофания расхаживала туда-сюда мимо других мёртвых баронов из камня. То и дело встречался рельеф женщины, вырезанной с мирно скрещенными на груди руками; это было… странно. На Мелу не бывает могильных плит. Камень слишком драгоценен. Есть кладбище и где-то в замке есть старинная книга с выцветшими картами, показывающими, куда положены люди. Единственная простолюдинка, удостоившаяся надгробного монумента, которая в большинстве отношений была не такой уж и простой – бабка Болящая; чугунные колёса и пузатая печь, которые только и остались от её пастушьей хижины, простоят ещё сто лет. Металл добрый, беспрестанно щиплющие траву овцы держат землю вокруг гладкой как столешница, кроме того, жир с овечьей шерсти, когда те трутся об колёса, воздействует на поверхность металла как масло, сохраняя его в том же превосходном состоянии, что и в день, когда он был отлит.
В старину, прежде чем рыцарь становился рыцарем, он проводил ночь в зале своего замка с оружием, молясь тем богам, что его слушали, чтобы они дали ему силу и мудрость.
Она была уверена, что слыхала эти слова, по крайней мере в голове, если не ушами. Обернулась, посмотрела на спящих рыцарей, и подумала, а что если Прустиха права и у камня есть память.
А какое оружие у меня? подумала она. Ответ пришёл сразу: гордость. О, все то и дело говорят, что это грех; говорят, гордость предшествует падению. Это не может быть правдой. Кузнец гордится собой за хорошую горновую сварку; возница гордится, что его лошади в порядке, свежими каштанами лоснясь на солнце; пастух гордится собой, что отваживает волков от стада; кондитер гордится своими плюшками. Мы гордимся собой за то, что пишем хороший роман своей жизни, который хорошо и интересно будет пересказывать.
Также у меня есть страх – страх подвести остальных – и поскольку я боюсь, я одолею этот страх. Я не обесчещу тех, кто учил меня.
А ещё у мене есть вера, хоть я и не уверена, во что именно верю.
— Гордость, страх и вера, - сказала она вслух.
В тот же миг четыре свечи перед ней взметнулись стройными язычками пламени, будто ветром потянуло, и она готова была биться об заклад – во вспышке света плавился в тёмном камне силуэт старой ведьмы.
— И да – у меня есть огонь.
Потом, сама не зная зачем, сказала:
— Когда состарюсь – полночной тканью облекусь. Но не сегодня.
Феофания подняла фонарь, и тени шарахнулись в сторону, причём одна, очень похожая на старуху в чёрном, сгинула напрочь. И я знаю, почему заяц прыгает в огонь, и завтра… Нет, сегодня, я тоже в него прыгну. Она улыбнулась.
Когда Феофания вернулась в зал, ведьмы наблюдали за ней с лестницы. Фаня диву далась, как поладили бабушка и старуха, учитывая, что обе горды как котофе́ишны, которым накидали грошей в заше́ишны. Но похоже, они славно ладили, болтая о погоде, манерах молодых людей в эти дни и возмутительных ценах на сыр. А вот тётушка Ох, что для неё совсем нехарактерно, была встревожена. Тревожно, когда видишь, как тревожится тётушка Ох. Было уже за полночь – формально говоря, ведьмин час. В настоящей жизни каждый час – ведьмин, и тем не менее сам вид обеих стрелок часов, торчащих вертикально вверх, был слегка зловещ.
— Слышу, парни вернулись с мальчишника, - сказала тётушка, - но, по-моему, они позабыли, где оставили жениха. Хотя куда он денется. Они уверены, что сняли с него штаны и к чему-то там привязали. – Они прокашлялась. – Как правило, это типичная процедура. Строго говоря, шаферу положено помнить, где это было, но шафера самого нашли и он не помнит собственного имени.
Часы в зале пробили полночь; они всегда отстают. Каждый удар курантов отдавался у Феофании в позвоночнике.
А вот и Волховец – направляется к ней строевым шагом. Феофании уже давно казалось, что куда бы она не посмотрела – везде был Волховец – опрятный, чистый и – по-своему – подающий надежды.
— Слушай, Волховец, - сказала она. – У мене не было времени объяснить, что к чему, и не уверена, что ты бы поверил – нет, ты б, наверное, поверил бы, коли б я тебе сказала. Я должна пойти и убить это чудище прежде, чем оно убьёт меня.
— Тогда я тебя защищу, - сказал Волховец. – Всё равно мой главнокомандующий небось валяется где-то там в свинарнике возле свиньи, которая нюхает его портки! Так что я представляю здесь временную власть!
— Ты? – резко и отрывисто спросила Феофания.
Волховец выпятил грудь, хотя та выпятилась ненамного.
— Вообще-то да: парубки произвели мене в офицерья Дозора, чтоб оне все могли выпить, а старшина сейчас на кухне блюёт в раковину. Он думал, что сможет перепить госпожу Ох!
Отдал честь.
— Я отправлюсь туда с тобой, Феофания. И ты меня не остановишь. Без обид, конечно. Тем не менее, на основании власти, всучённой мене старшиной промеж рвоты в раковину, я желаю экспроприировать тебя и твоё помело для содействия мне в моём поиске, если ты не против.
Говорить такое ведьме – ужасная затея. С другой стороны, это ведь сказано Волховцом.
— Ну ладно, - сказала она, - однако постарайся не поцарапать его. Только сначала мне треба кое-чего сделать. Извиняюсь.
Она немного прошлась к открытой двери зала и прислонилась к прохладной каменной кладке.
— Знаю, меня сейчас слушают фиглы.
— Да же, - произнёс голос с полвершка над ухом.
— Так вот – я не хочу, чтоб сегодня вечером вы мне помогали. С этим делом должна разобраться яга. Понимаете?
— Да же, мы узрели знатную ватагу бабок Ёжек. Днесь у бабок Ёжек знатный шабаш.
— Я должна… - начала Феофания, и тут её осенило: - Я должна сразиться с тем человеком без глаз. А они здесь, чтобы увидеть, сколь добрый я боец. И потому я не должна жульничать, пользуясь помощью фиглов. Это важное правило шабаша. Конечно, я уважаю тот факт, что жульничество – добрая фигловская традиция, одначе бабки Ёжки не жульничают, - продолжала она, прекрасно осознавая, что это была та ещё неправда. – Ежель вы мене поможете, они вмиг просекут – и подымут меня на смех.
При этом Феофания подумала: а ежели я проиграю, то всё сведётся к противостоянию фиглов и ёжек, а уж такую битву мир запомнит. Ни разу не стрессовая ситуация, ага.
— Поняли, да? На этот раз – вот только на этот вот один раз – вы сделаете так, как я вам говорю, и не станете мне помогать.
— Да же, разумим. Одначе, вестимое дело , Гвиневра молвит, что мы повинны завсегда глядеть за тобой, поелику ты наша яга холмов, - напомнил Роб в Гроб.
— Жаль напоминать, что крыницы здесь нету, - возразила Феофания, - а я здесь, и должна сказать вам, что ежли вы поможете мне на этот раз, я больше не буду вашей ягой холмов. Я, вестимо, под зароком. Это специальный зарок для яги, и зарок сей превельми важный. – Она услышала групповой стон и добавила: - Я серьёзно. За главную ягу тут бабушка Яроштормица, а вы её знаете. – Опять стон. – Ну вот и порешили. На этот раз, прошу, дозвольте мене сделать всё по-своему. Это понятно?
Пауза, затем голос Роба до Гроба:
— О-ох, в омут, да же.
— Славно, - Феофания сделала глубокий вздох и пошла искать помело.
Когда они взмыли над крышами замка, идея взять Волховца с собой показалась ей не такой уж и хорошей.
— Почему ты не сказал мне, что боишься летать? – спросила она.
— Едва ли это утверждение является справедливым, - возразил Волховец. – Я лечу впервые в жизни.
Когда они достигли приличной высоты, Феофания проверила погоду. Над горами плыли тучи, время от времени вспыхивала летняя молния. Ей слышен был рокот грома вдали. В горах невозможно быть вдалеке от грозы. Туман поднялся и луна взошла; наступила совершенная ночь. Потянул ветер. Она и надеялась на это. А Волховец обнимал её руками за талию; и она не знала точно, надеялась ли она на это или нет.
Теперь они уже слетели на равнину у подножия Мела и даже при лунном свете Феофания могла видеть тёмные прямоугольники ранних полей, уже очищенных. Люд всегда тщательно относится к тому, чтоб огонь не отбился от рук; никто не хочет лесных пожаров – никогда не знаешь заранее, что в них сгорит.
Поле, которого они теперь достигли, было самым последним. Его называли Царь-полем. Обычно, когда жгут Царя, полсела сторожит, чтобы поймать кроликов, спасающихся от пламени бегством. Это должно было произойти сегодня, но все… заняты другим делом.
Курятники да свинарники громоздятся прямо над полем на круче холма, и говорят, что Царь даёт такие щедрые урожаи потому, что людям куда сподручнее свозить перегной в телегах на Царя, чем везти его на поля, расположенные ниже.
Приземлились у свинарен к пущему визгу дико зашедшихся поросят, которые полагают, что в независимости от происходящих вокруг событий, жестокий мир в любом случае намеревается пустить их под нож.
Она принюхалась. Пахло поросятами; тем не менее, она была абсолютно уверена, что если бы призрак был здесь, она бы его учуяла. Какими бы поросята не были грязными, их запах всё-таки был естественным; по сравнению с призраком они пахнут фиалками. Её аж передёрнуло. Ветер крепчал.
— Уверена, что сможешь его убить? – прошептал Волховец.
— Думаю, смогу заставить его убить самого себя. И ещё, Волховец, я категорически запрещаю тебе мне помогать.
— Прости, - сказал Волховец. – Временные полномочия, понимаешь ли. С твоего позволения, ты не можешь мне приказывать, Феофания Болящая.
— То бишь, твоё чувство долга и повиновение главнокомандующему означают, что ты обязан мне помочь? – спросила она.
— Ну да, Феофания. Ну и из других соображений.
— Тогда ты мне и впрямь нужен, Волховец, правда. Думаю, смогла бы справиться сама, одначе станет куда проще, если ты мне поможешь. Хочу же я, чтобы ты сделал вот что…
Она практически не сомневалась, что призрак не сможет подслушать, но на всякий случай понизила голос, и Волховец ловил её слова, не моргая, а потом просто сказал:
— Звучит довольно прямолинейно, Фео. Положись на мои временные полномочия.
— Фи! Как я здесь оказался?
Нечто серое, липкое и довольно сильно отдающее свиньями и пивом пыталось перетащить себя через стену свинарника.
Феофания знала – это Роланд, но только потому, что крайне маловероятно, что сегодня вечером в этот свинарник швырнули сразу двоих новобрачных. Он поднялся будто водяной из болота – с него капало… короче, просто капало, едва ли есть необходимость углубляться в подробности. Что-то он расплескал.
И икнул.
— В моей почивальне оказалась огромная свинья, и, похоже, я не туда положил свои штаны, - от алкоголя у него заплетался язык.
Молодой барон осмотрел свои владения, отчего на него снизошло не столько озарение, сколько откровение.
— Не думаю, что это моя спальня, правильно? – сказал он и медленно соскользнул обратно в хлев.
Она ощутила призрака. Он выделялся среди идущих из свинарника запахов, как лис среди кур. И нынче призрак заговорил гласом ужаса и разложения: Ведьма, я чувствую, что ты здесь, как и другие. Мне нет до них дела, но это новое тело, хоть и не слишком крепкое или здоровое, зато имеет свой собственный постоянный интерес к происходящему. Нынче я в силе, я приближаюсь к тебе. Всех тебе не спасти. Сомневаюсь, что твоя злодейская летающая палочка поднимет и унесёт четверых. Кого из них ты оставишь здесь? Отчего не оставить их всех? Отчего не оставить надоедливую соперницу, с презрением отвергнувшего и поправшего тебя юношу и назойливого паренька? О, мне известен образ твоих мыслей, ведьма!
Да не такой у меня образ мыслей, подумала Феофания. Ну, может, мне и приятно посмотреть на Роланда в свинарнике, но люди – это не просто люди, а люди, окружённые обстоятельствами.
А ты – нет. Ты даже уже не человек.
Позади неё Волховец с жутким чвяканьем вытаскивал Роланда из хлева, игнорируя шумные протесты свиноматки. Как им обоим везёт, что они не слышат голос.
Она осеклась. Четверо? Надоедливая соперница? Но тут только она сама, Роланд и Волховец, разве нет?
Она посмотрела на дальний край поля, лежащий в тени замка от луны. К ним на высокой скорости приближался белый силуэт. Значит, Летиция. В округе больше никто не носит всё время столько колышущихся белых одеяний.
— Волхове́ц, уходи отсюда. Бери помело.
Волхове́ц кивнул и с ухмылкой отдал честь:
— К твоим услугам, Фео.
Летиция прибыла в волнении и дорогущих белых тапочках. Она остановилась как вкопанная, завидев Роланда, который был достаточно трезв, чтобы попытаться прикрыть руками то, о чём Феофания отныне и всегда будет думать, как о его интересном месте. Захлюпало, поскольку парень был покрыт затвердевшей коркой свиного навоза.
— Один из его дружков сказал мне, что они бросили его в свинарник ради смеха! – негодующе сказала Летиция. – И ещё называют себя его друзьями!
— Думаю, они считают, что друзья для этого и нужны, - рассеянно сказала Феофания.
Подумала: Сработает ли? Не проглядела ль я чего? Понимаю ли, что мне предстоит сделать? И с кем я, по-моему, разговариваю? Наверное, я ищу знака, просто знака.
Раздался хруст. Она глянула вниз. Заяц посмотрел на неё и затем безо всякой паники ушёл по своим делам, затерявшись в жнивье.
— Тогда я расцениваю это как да, - сказала Феофания, и запаниковала.
В конце концов, было ли это предзнаменованием, а вдруг просто зайцем или зайчихой, достаточно старой, чтобы не кидаться прочь при виде людей? И ещё она знала, что некрасиво просить о втором знаке свыше, чтоб убедиться, что первый знак не был простым совпадением…
В каковой момент, именно в этот самый момент, Роланд начал петь, может, потому что выпил, а может, потому что Летиция старательно оттирала с него грязь, зажмурив глазки, чтобы не увидеть до свадьбы чего непристойного или неожиданного. Роланд пел:
    Очаровательно и мило на просторе
    Рассветным летним утром насладиться:
    Луга с полями простираются пред взором,
    Усеяны колосьями пшеницы,
    Поют-щебечут птички пёстрой тучкой,
    На каждой веточке зелёной гомоня,
    И жаворонков трели так певучи
    Да на заре у светлого у дня…

Он смолк.
— Мой отец часто это пел, когда мы гуляли по этим полям… – сказал он.
Он находился на той стадии, когда пьяные люди начинают плакать, и слёзы оставляли после себя тоненькие следы розового, смывая грязь с его щёк.
Однако Феофания подумала: благодарю тебя. Примета есть примета. В расчёт берутся те, что подходят к ситуации. А ведь это – большое поле, поле, на котором жниво жгут в последнюю очередь. Да и зайчиха бежит в огонь. Ах да, приметы. Они всегда так важны.
— Слушайте меня, вы оба. Вы не станете оспаривать мои слова, потому что ты, Роланд, в стельку пьян, а ты, Летиция, ведьма, - на каковом моменте Летиция просияла, - младше меня, и посему оба вы будете делать то, что я вам скажу. И тогда, быть может, мы все воротимся в замок живыми.
Оба остановились и стали слушать, причём Роланд слегка покачивался.
— Когда я закричу, - продолжала Феофания, - я хочу, чтобы каждый и каждая из вас схватили меня за руку и побежали! Поворачивайте, когда я поворачиваю, останавливайтесь, когда я останавливаюсь, хотя очень сомневаюсь, что мне захочется останавлиться. Самое главное, не бойтесь и доверяйте мне. Я почти наверняка знаю, что делаю.
Феофания осознавала, что звучит как-то не очень обнадёживающе, но те, похоже, не заметили. Она добавила:
— А когда я говорю прыгать, прыгайте так, будто за сами сам чёрт гонится, потому что это он и будет.
Внезапно вонь стала невыносимой. Содержащаяся в ней чистая ненависть, казалось, била Феофанию по мозгам.
Пальцы колет у меня, значит, зло грядёт сюда, подумала она, глядя во мрак ночи. А по вони, что в носу, злую силу узнаю, добавила она, чтобы прекратить собственное бессвязное бормотание, одновременно прощупывая взглядом чернеющую вдалеке живую изгородь на предмет движения.
Там был силуэт.
Крупный, идёт в их направлении с дальнего края поля. Двигается медленно, но постепенно набирает скорость. В этом какая-то неуклюжесть. ‘Когда он завладевает телом, владелец тела также становится частью него. Ни сбежать, ни освободиться’. Так сказала ей Эскарина. Ничто, в чём осталась хотя бы искра добра или шанс на искупление, не может обладать мыслями, от которых так несёт за версту. Она хватает руки пререкающейся парочки и тащит их за собой, переходя на бег. Он… существо теперь между ними и замком. Передвигается медленнее, чем она ожидала. Она отваживается посмотреть ещё раз и видит блеск металла в его руках. Ножи.
— Вперёд!
— Эти туфли не слишком пригодны для бега, - отметила Летиция.
— У меня болит голова, - внёс свою лепту Роланд.
Феофания буксировала их по направлению к нижней части поля, пропуская мимо ушей всё их нытьё, а сухие колосья цеплялись им за волосы, не пускали их, царапали ноги и жалили ступни. Они едва передвигались рысцой. Существо неотступно следовало за ними. Стоило им повернуть к замку и безопасности, как оно настигло бы их.
Но и у существа были свои трудности, и Феофании стало интересно, как долго можно толкать вперёд тело, если не чувствовать его боли, невыносимой рези в лёгких, ударов сердца, хруста костей, жуткой боли, толкающей на второе, третье дыхание, на последнее издыхание и так далее. Старуха Пруст напоследок-таки нашептала ей, что совершил сам Макинтош, как если бы она боялась загрязнить воздух вокруг, произнося такое вслух. Что такое на фоне этого раздавить певчую птичку? И всё же именно это засело в голове, как преступление за гранью милосердия.
Не будет милосердия за прерванную песню. Нет искупления за убийство надежды во тьме. Я знаю, кто ты.
Ты то, что шептало Мелочи на ухо перед тем, как он избил свою дочь. Ты – первый аккорд грубой музыки.
Ты заглядываешь человеку через плечо, когда он поднимает свой первый камень, и хотя я думаю, что ты – часть всех нас и мы никогда от тебя не избавимся, мы определённо можем превратить твою жизнь в ад.
Никакой пощады. Никакого прощения.
Мельком оглянувшись, она увидела очертания его лица уже ближе и с удвоенной силой потащила за собой усталую и упирающуюся пару по пересечённой местности. Ей удалось набрать дыхания, чтобы сказать:
— Да посмотрите вы на него! Посмотрите на это! Вы хотите, чтоб он нас поймал?
Она услышала короткий вскрик Летиции и стон внезапно протрезвевшего жениха на выданье. Глаза зловещего Макинтоша были налиты кровью и распахнуты блюдцами, а рот застыл в искажённом бешенством осклабе. Оно попыталось воспользоваться преимуществом внезапно сократившегося между ними расстояния, но у двоих от страха открылось второе дыхание, и теперь это они почти тянули за собой Феофанию.
И теперь в поле развернулась настоящая погоня. Всё зависело от Волховца. К собственному удивлению, Феофания была в нём уверена. На него можно положиться, подумала она, тем временем позади них раздалось жуткое бульканье. Призрак погнал заложника быстрее, и она уже представляла себе, как длинный нож за свистом рассекает воздух. Нужно всё сделать секунда в секунду. На Волховца можно положиться. Он же всё понял? Разумеется, понял. Она может доверять Волховцу.
Впоследствии ей удавалось воскресить в памяти тишину, нарушаемую лишь хрустом стеблей и тяжёлым дыханием Летиции и Роланда, а ещё как им в спины с присвистом дышит их преследователь.
Тишина в голове была нарушена голосом Искусника:
Готовишь ловушку. Мерзавка! Думаешь ли ты, что меня получится снова столь же легко поймать? Девчонки, что играются с огнём, сгорят, сгоришь и ты, я обещаю тебе это, о, ты сгоришь. Что станется тогда с гордостью ведьм? Сосуды беззакония! Прислужницы нечистоты! Осквернительницы святого!
Феофания не спускала глаз с оконечности поля, в то время как из глаз лились слёзы. Она ничего не могла с этим поделать. Невозможно было избавиться от этой мерзости; она брызгала подобно яду, просачиваясь в уши, протекая под кожей.
Ещё один взмах ножа просвистел позади них, отчего силы у всех троих удвоились, но она знала, что долго так продолжаться не может. Это Волховца она видит в темноте впереди? Тогда что это за тёмная фигура позади него, похожая на старую ведьму в остроконечной шляпе? Стоило ей её заприметить, как та растворилась в воздухе.
Внезапно вспыхнул огонь, Феофания услышала треск, сопровождающий пламя, которое со скоростью рассветных лучей солнца начало распространяться по полю, всё ближе и ближе к ним, выбрасывая в небо искрящие снопы новых звёзд. Тяжело подул ветер, она снова услышала воняющий голос: Ты сгоришь! Ты сгоришь!
Волной окатил их порыв ветра, пламя взметнулось, и теперь уже стена огня сокрушительно мчалась через жниво наравне с самим ветром. Феофания посмотрела под ноги – зайчиха вернулась, несясь вровень с ними без малейших видимых усилий; она посмотрела на Феофанию, засучила задними лапами и кинулась, ринулась прямо навстречу огню, прямо в огонь.
— Бежим же! – приказала Феофания. – Огонь не сожжёт вас, если вы сделаете, что я говорю! Бежим быстро! Бежим быстро! Роланд – беги, чтобы спасти Летицию. Летиция – беги, чтобы спасти Роланда!
Огонь практически настиг их. Мне бы силы, подумала она. Мне бы телесной мощи. Вспомнилось, как поговаривала тётушка Ох: ‘Мир меняется. Мир течёт. Там и мощь, девочка моя’.
Свадьбы и похороны – такое время, когда прибывает мощи… ах да, свадьбы. Феофания ещё сильнее сжала их руки. И вот она уже была здесь – трещащая, ревущая стена пламени…
— Прыгайте!
А когда они прыгнули, она закричала:
Прыгай, негодник, подпрыгни, блудница.
Она ощутила, как они поднимаются, когда огонь наконец их настиг.
Время поколебалось. Под ними пронёсся кролик, в ужасе спасаясь бегством от пламени. Он-то будет спасаться бегством, подумала она. Он будет бежать от огня, но огонь побежит к нему. А огонь бежит куда быстрее, чем умирающая плоть.
Феофания проплыла в шаре жёлтого пламени. Зайчиха профланировала-пролевитировала мимо неё по воздуху – в одном с ней направлении, только быстрее – создание, счастливое от того, что находится в своей стихии. Мы не столь быстры, как ты, подумала она. Нас опалит. Она посмотрела направо и налево на жениха и невесту, которые уставились вперёд, будто завороженные, и притянула их к себе. До неё дошло. Я сыграю с тобой свадьбу, Роланд. Сказала же, что сыграю с тобой свадьбу.
Она сотворит из этого огня кое-что красивое.
— Искусник, отправляйся же назад в преисподнюю, из которой ты вылез! - перекричала она пламя. – Подпрыгни, негодник, прыгай, блудница! – снова закричала она. – Велю вам отсель навсегда пожениться!
Вот я и сыграла свадьбу с тобой и Летицией, сказала она про себя. Всё с чистого листа. И на несколько секунд место, где они находились, стало средоточием силы.
Они приземлились кубарем позади стены огня. Феофания была наготове и сразу затоптала тлеющие угольки и пинком отшвырнула ещё горящие языки огня.
Внезапно подоспел и Волховец, поднимая Летицию и вынося её из золы. Феофания обняла Роланда, который, кстати, приземлился мягко (возможно, на голову, задней мыслью промелькнуло у Феофании), и последовала за ним.
— Кажется, ожоги совсем незначительны, ну и волосы подпалились, - сказал Волховец, - а что касается твоего бывшего парня, думаю, грязь на нём спеклась. Как тебе это удалось?
Феофания набрала побольше воздуха в лёгкие:
— Зайчиха прыгает скрозь огонь так быстро, что едва ли чует его, а когда приземляется, то в основном на горячий пепел. Трава быстро выгорает из-за сильного ветра.
Позади раздался крик, и взору их представился неуклюжий силуэт, пытающийся обогнать обрушившиеся на него подгоняемые ветром языки пламени и не преуспевший в этом. Она почувствовала боль существа, которое веками петляло по миру.
— Вы трое, оставайтесь здесь. Не следуйте за мной! Волховец, пригляди за ними!
Феофания пошла по остывающему пеплу. Я должна убедиться, думала она. Своими глазами увидеть. Мне треба знать, что я сделала.
Одежда на мертвеце дымилась. Пульс не прощупывался. Он делал с людьми ужасные вещи, подумала она: такие вещи, от которых даже тюремных надзирателей тошнило. Но ему-то изначально что сделали? Был ли он просто более опасной мелочью? Могло ли такое быть, что и он когда-то был хорошим? Как изменить прошлое? И где же начинается зло?
Она ощутила слова, заскользившие в её сознание подобно червию: Человекоубийца, мерзость, губительница! Она почувствовала, что должна извиниться перед своими ушами за то, что им приходится слышать. Но голос призрака был слаб, и тонок, и жалобен, сослагательным наклонением он скользил обратно на страницы истории.
Тебе мене не достать, подумала она. Ты весь истратился. Теперь ты слишком слаб. Насколько сложно принудить человека загнать самого себя до смерти? Тебе не забраться внутрь. Чую – пытаешься. Она нагнулась к пеплу и подняла кусок кремня, всё ещё тёплый от огня; его было полно в почве – острейшего из камней. Рождённый в мелу, как, по-своему, и Феофания. Его гладкое прикосновение было дружелюбным.
— Ты никогда не учишься, да? – сказала она. – Ты не понимаешь, что другие люди тоже мыслят. Конечно, ты бы не побежал к огню, но в своём высокомерии ты так не осознал, что огонь может побежать к тебе.
Твоя мощь – лишь слухи и ложь. Ты всверливаешься в людей, когда они смятены, слабы, обеспокоены и испуганы, так что они начинают думать, что их враги – другие люди, когда их врагом всегда был и будешь ты – искусник лжи. Снаружи ты грозен, внутри – сущая слабость.
Внутри я кремень.
Она почувствовала жар целого поля, охолонулась и вцепилась в камень. Как смеешь ты приходить сюда, червь! Как смеешь преступать границы того, что моё! Она ощутила, как кремень раскалился в её руке, затем расплавился, потёк промеж пальцев и закапал на почву, пока она сосредотачивалась. Она никогда раньше так не пробовала и поглубже вдохнула воздух, который пламя каким-то образом очистило.
А ежели ты вернёшься, Искусник, найдётся другая ведьма вроде меня. Всегда будет другая ведьма вроде меня, потому что всегда будут твари вроде тебя, потому что мы даём им место в наших сердцах. Но прямо сейчас, на этом треклятом куске земли, я – ведьма, а ты – ничто. По морганью глаз моих помер кто-то зол и лих.
Шипение в её голове стихло, оставив её наедине среди собственных мыслей.
— Никакой пощады, - сказала она вслух, - никакого прощения. Ты понудил человека убить свою пичугу певчую, безобидную, и мне почему-то кажется, что среди всех его преступлений это было величайшим.
К тому времени, как она покинула поле, ей удалось ещё раз стать той самой Феофанией Болящей, которая знает, как готовить сыр и разбираться с каждодневной рутиной, и не сжимает расплавленный камень меж пальцев.
Счастливая, разве что слегка опалённая пара начала подавать признаки понимания происходящего. Летиция села.
— У меня такое ощущение, будто меня приготовили. Что это за запах?
— Прости, это ты, - ответила Феофания, - и боюсь, что эта чудесная кружевная ночная рубашка теперь годится только окна мыть. Боюсь, мы прыгнули не так быстро, как зайчиха.
Летиция огляделась:
— А Роланд… в порядке?
— Спасибо зарядке, - радостно ответил Волховец. – Влажный свиной навоз его спас.
Летиция подумала.
— А эта… штука?
— Сгинула, - ответила Феофания.
— Ты уверена, что Роланд в порядке? – настойчиво переспросила Летиция.
Волховец ухмыльнулся:
— С ним всё тип-топ, светлость. Ничего важного не сгорело, хотя может быть маненько больно, когда мы будем снимать корку. Она на нём спеклась, если ты понимаешь, о чём я.
Летиция кивнула и медленно перевела взгляд на Феофанию:
— Что это ты такое произнесла, когда мы прыгали?
Феофания поглубже вдохнула:
— Я сыграла свадьбу с вами в качестве жениха и невесты.
— Ты, то есть вот ты, сыграла свадьбу, иными словами, поженила, иными словами, обвенчала… нас? – спросила Летиция
— Да, - сказала Феофания. – Иными словами, именно. Совместный прыжок через огонь – весьма древняя форма венчания. И не треба до священников, отчего большая экономия еды.
Гипотетическая новобрачная взвесила услышанное:
— Ты уверенна?
— Ну, так мне говорила тётушка Ох, - пояснила Феофания, - и я всегда хотела попробовать.
Похоже, эти слова встретили одобрение Летиции, поскольку она сказала:
— Должна признать, что тётушка Ох – очень знающая дама. Она знает удивительно много всего.
Феофания, стараясь сохранить невозмутимый вид, добавила:
— Удивительно много всего удивительного.
— Ну да… Кхм. – Летиция довольно нерешительно прочистила горлышко и сопроводила своё ‘кхм’ звуком ‘эм’.
— Что-то не так? – спросила Феофания.
— Слово, которое ты употребила применительно ко мне, когда мы прыгали. Я думаю, что это плохое слово.
Феофания ждала этого.
— Ясное дело, это такой обычай. – Почти таким же неуверенным голосом, как у Летиции, она добавила: - Я не думаю, что и Роланд негодник. Ну и разумеется, слова и их употребление с годами меняются.
— Я не думаю, что значение этого слова поменялось! – возразила Летиция.
— Что ж, это зависит от обстоятельств и контекста, - сказала Феофания. – Однако ж, Летиция, между нами девочками, ведьма при крайней необходимости пустит в оборот любое подручное средство, чему ты, может статься, однажды научишься. Кроме того, меняется то, как мы мыслим о некоторых словах и словосочетаниях. К примеру, ты, конечно, понимаешь значение словосочетания ‘полной грудью’?
А про себя подумала: к чему эта светская беседа? Ах, знаю – потому что это якорь, заново убеждающий меня в том, что я человек посреди других человеков, и это помогает смыть ужас с моей души.
— Да, - сказала невеста. – Боюсь, я не слишком обширна в этой области, так сказать.
— Это было бы несчастливым обстоятельством лет сто назад, потому что свадебная церемония в те дни требовала от невесты любить своего мужа полной грудью.
— Мне бы пришлось запихать подушку под корсаж!
— Вообще-то нет; это значило относиться к мужу с добротой, пониманием и послушанием, - объяснила Феофания.
— Это я сумею, - успокоилась Летиция. – По крайней мере, первые два пункта, - добавила она с улыбочкой. Прочистила горло. – Что это мы, кроме женитьбы, конечно – а она меня весьма приятно удивила – только что сделали?
— Что же. Вы помогли мне заманить в ловушку одно из злейших чудовищ, которые когда-либо бесчестили этот мир своим присутствием.
Невеста просветлела:
— Правда? Ну что ж, это хорошо. Я весьма рада, что мы это сделали. В то же время я не знаю, чем мы можем отплатить тебе за всю твою помощь.
— Ну, чистое пользованное бельё и старая обувь завсегда приветствуются, - с серьёзным видом сказала Феофания. – Но вам не треба благодарить мене за то, что я ведьма. Я скорее предпочту, чтоб вы поблагодарили моего друга Волховца. Он подверг себе серьёзной опасности ради вас двоих. По крайней мере, мы-то были вместе. А он был здесь один-одинёшенек.
— По фактической составляющей дела, - возразил Волховец, - это не совсем точно. Помимо прочего, все мои спички оказались сырыми, но, по счастливейшей случайности, пан Вакула Дурень сотоварищи были так добры, что одолжили мне свои. И мне сказали передать, то бишь, молвить тебе, что это справно, поелику оне помогли мне, а не тебе! Не взирая на присутствие дам, должен упомянуть, что они оказали помощь в ускорении процесса, раздувая пламя килтами. Зрелище, надо сказать, из таких, что никогда не забываются.
— Весьма хотелось бы это лицезреть, - вежливо сказала Летиция.
— Как бы там ни было, - сказала Феофания, пытаясь теперь отвязаться от представшей перед мысленным взором картины, - лучше всего сосредоточиться на том факте, что завтра вас более приемлемым образом обвенчает пастор Скорлупа. Хочешь знать кое-что очень важное про завтра? Оно сегодня!
Роланд, державшийся за голову и стонавший, сморгнул и спросил:
— Что сегодня?
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 7:16 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Глава 15

    Глава 15

    Тень и шёпот


Феофания подумала, что свадьба в общем и целом удалась. Пастор Скорлупа, отдающий себе отчёт в присутствии нетипично большого количества ведьм среди публики, свёл религию к минимуму. Краснеющая невеста проследовала к алтарю через зал, и Феофания увидела, что она ещё чуточку покраснела, встретившись взглядом с тётушкой Ох, подбодрившей её пальцем вверх, когда та проходила мимо. Потом, конечно, кидали рис, после чего аккуратно подмели его обратно, потому что не пристало разбрасываться годной едой.
Потом были всеобщие рукоплескания, поздравления, и, неожиданно кое для кого, счастливая и сияющая герцогиня, которая мило болтала даже с горничными и у которой, как оказалось, для каждого припасено доброе и ободряющее слово. И только Феофания знала, почему женщина то и дело бросает тревожные взгляды в сторону Прустихи.
Тогда Феофания украдкой покинула торжество и помогла Волховцу в Царь-поле, где тот копал яму достаточно глубокую, чтобы плуг никогда не зацепился за обугленные останки, собранные и сброшенные туда. Они вымыли руки гадким щелочным мылом, потому что излишняя предосторожность никогда не помешает. Не очень романтичная обстановка, строго говоря.
— Думаешь, он ещё когда-нибудь воротится? – спросил Волховец, когда они оперлись на свои лопаты.
Фаня кивнула:
— По крайней мере, Искусник воротится. Яду всегда где-нибудь да добро пожаловать.
— А что будешь делать теперь, когда он сгинул?
— Ну знаешь, осталась же ещё веселуха; где-нибудь завсегда треба перебинтовать ногу или высморкать нос. Днями напролёт.
— Не очень захватывающе.
— Вообще-то да, но по сравнению со вчерашним такой день покажется очень даже славным.
Они направились к замку и в зал, где как раз подавали свадебный завтрак в качестве обеда.
— Ты молодой человек большой находчивости, - сказала Феофания Волховцу, - и я премного благодарю тебя за помощь.
Волховец счастливо кивнул:
— Спасибо на добром слове, Фео, правда спасибо, разве что с одной – если так можно выразиться – поправочкой. Тебе, в конце концов, плюс минус шестнадцать, а мне семнадцать, так что я думаю, ты согласишься, ежели твоё обращение ко мне как к молодому человеку я спишу на весёлый и юный норов, однако ж я старше тебя, девочка моя.
Фаня примолкла. Потом осторожно спросила:
— Откуда ты знаешь, сколько мне лет?
— Порасспрашивал, - открытая миру улыбка никогда не покидала лицо Волховца.
— Зачем?
Фаня не дождалась ответа на этот вопрос, потому что из парадной двери вышел старшина, со шлема которого сыпалось конфетти.
Ах вон ты где, Фео. Барон о тебе спрашивал, как и баронесса.
Он остановился, чтобы улыбнуться, и сказал:
— Как хорошо, что у нас снова такая есть.
Его взгляд упал на Волховца, и старшина нахмурился:
— Опять, как обычно, баклуши бьёшь, младший рядовой Волховец?
Волховец лихо отдал честь:
— Ты прав в своём предположении, старшина; ты изрёк абсолютную истину.
На это последовал озадаченный взгляд в сторону Волховца, которого тот всегда удостаивался от старшины, затем неодобрительное ворчание, означавшее: однажды я выясню, что это ты такое говоришь, парень, и тогда у тебя будут неприятности.
Свадьбы могут весьма походить на похороны в том, что, не считая разных виновников торжества, когда всё кончено, народ не вполне себе представляет, что делать дальше, вследствие чего смотрит, не осталось ли ещё вина. Но Летиция лучилась, что является обязательным условием для невест, и слегка опалённые участки её волос были аккуратно спрятаны за её сверкающей бриллиантовой диадемой. Роланд также тщательно отмылся, и нужно было находиться совсем рядом с ним, чтобы учуять запах свиней.
— Касательно прошлого вечера, - тревожно начал он. – Эм, это же всё было на самом деле? То есть, я помню хлев и то, как мы бежали, но… - Его голос сошёл на нет.
Феофания глянула на Летицию, которая одними губами проартикулировала: ‘Я всё помню!’
Да, она и впрямь ведьма, подумала Феофания. Будет интересно.
Роланд кашлянул. Феофания улыбнулась.
— Дорогая Феофания Болящая, - произнёс он, и на этот раз Феофания простила ему его официоз, - я прекрасно осознаю, что стал частью судебной ошибки в ходе отправлении естественного правосудия в отношении твоей добропорядочной персоны. – Он сделал паузу, чтобы снова прочистить горло, и Фаня подумала: я правда надеюсь, что Летиции удастся смыть из него чутка крахмала. – Имея это в виду, я поговорил с юным Волховцом, который поговорил с кухарками в своей радостной манере и выяснил, куда делась сиделка. Она уже успела потратить некоторую часть денег, но большая их часть здесь и, как я счастлив объявить, по праву принадлежит тебе.
Кто-то подтолкнул Фаню локтём.
Это был Волховец, прошебуршавший:
— Мы и это нашли.
Она глянула вниз, и он всучил ей поношенную кожаную папку. Она кивнула в знак искренней признательности и посмотрела на Роланда:
— Твой отец хотел, чтоб это было у тебя. Оно может стоить для тебя больше, чем все эти деньги. Будь я на твоём месте, я б подождала, пока останусь одна, прежде чем взглянуть.
Он повертел папку в руках:
— А что это?
— Просто память, - сказала Феофания, - просто память.
Тогда старшина сделал шаг вперёд и вывалил на стол между бокалами и цветами тяжёлый кожаный кошель. Гости ахнули.
Мои сёстры ведьмы следят за мной соколиным взором, подумалось Феофании, как и практически все, кого я знаю и кто знает меня. Нужно поступить правильно. Нужно сделать всё красиво, чтоб всем запомнилось.
— Думаю, ты должен оставить это у себя, сир, - сказала она. Было заметно, что Роланд испытал облегчение, но Феофания продолжала: — Тем не менее, у меня есть несколько просьб от имени других.
Летиция пихнула муженька под бок, и тот протянул руки:
— Сегодня день моей свадьбы! Разве я могу отказать в просьбе?
— Дивчина Янтарка Мелочь нуждается в приданом, которое, кстати говоря, позволило бы её парубку купить отрывной договор на обучение ремеслу до мастера, и, вероятно, ты не ведаешь, что он сшил облачение, которое в настоящий момент украшает твою красивую молодую жену. Видал ли ты что-нибудь искуснее и прекраснее?
Что незамедлительно вызвало одобрительный рёв со стороны толпы наряду с улюлюканьем дружков Роланда, которые чудили и выкрикивали что-то вроде:
— Что именно – девушку или платье?
Когда все отшумелись, Феофания продолжила:
— Окромя того, сир, и с твоего снисхождения, я бы хотела твоего обещания, что любой парубок али дивчина на Мелу со схожей просьбой встретят твою отзывчивость. Думаю, ты согласишься, что я прошу куда меньше, чем возвращаю тебе?
— Полагаю, что ты права, Феофания, но подозреваю, что у тебя ещё что-то припрятано в рукаве?
— Как же хорошо ты меня знаешь, сир, - сказала Феофания, и Роланд, лишь на миг, порозовел.
— Я хочу школу, сир. Я хочу, чтобы здесь на Мелу была школа. Я уже давно об этом думала – на самом деле, дольше, чем выясняла название того, что мне хочется. На хуторе есть старый амбар, которым сейчас не пользуются, и думаю, мы бы могли привести его в приемлемое состояние за неделю или около того.
— Что ж, странствующие учителя раз в пару месяцев проходят через наши края, - сказал барон.
— Да, сир, я знаю, сир, и они бесполезны, сир. Они учат фактам, но не пониманию. Это как учить про лес, показывая пилу. Я хочу нормальную школу, сир, чтоб там учили читать, писать, а главное – думать, сир, чтоб люди могли найти себе занятие по душе, в котором они хороши, потому что когда люди делают то, что им действительно нравится – они всегда становятся ценным вкладом в преуспеяние любого края, но слишком часто люди выясняют, что им нравится, когда уже слишком поздно.
Она специально не смотрела на старшину, но, к радости Феофании, её слова вызвали шёпот по всему залу. Она заглушила его, сказав:
— В последнее время бывало такое, когда я очень хотела изменить прошлое. Этого я не могу, но могу поменять настоящее, так что когда оно станет прошлым, то окажется, что таким прошлым стоит обладать. Ещё мне бы хотелось, чтобы парубки узнавали о дивчинах, а дивчины – о парубках. Учёба – процесс выяснения, кто мы такие, что мы такое, где мы, на чём почием и в чём хороши, что за горизонтом и, ну, всего. В процессе этого выясняется, кто какому месту подходит. Я нашла, где я к месту, и желаю всем найти того же. Ещё я прошу разрешения предложить кандидатуру Волховца на должность первого учителя школы. Он и так уже знает всё, что только можно знать.
Волховец низко поклонился, уронив шлем, отчего в зале засмеялись.
Феофания продолжала:
— А его наградой за годовую работу учителем будет – да, достаточно денег, чтоб он мог купить себе буквы, идущие после имени, чтоб он смог стать врачом. Ведьмы умеют лечить не всё, и тут как раз и сгодится врач.
Раздался одобрительный шум, который как правило раздаётся, когда до людей доходит, что им светит получить то, за что им не придётся платить. Когда шум стих, Роланд посмотрел старшине глаза в глаза и спросил:
— Считаешь ли ты, старшина, что обойдёшься без военного мастерства Волховца?
Вопрос спровоцировал очередной приступ смеха. Это хорошо, подумала Феофания; смех помогает мысли легче усваиваться.
Старшина Холмогор пытался сохранять торжественный вид, но было видно, что он улыбается:
— Это было бы своего рода ударом, сир, но полагаю, что всё-таки мы обойдёмся, сир. Да, полагаю, справедливо будет сказать, что отбытие младшего рядового Волховца улучшит общую действенность отряда, сир.
Что вызвало ещё больше одобрительных выкриков от тех, кто не понял юмора, и смех тех, кто понял.
Барон сложил ладони:
— Что ж, хорошо, Феофания Болящая, похоже, ты получила всё, о чём просила, так?
— Вообще-то, сир, я ещё не закончила просить. Есть ещё одна вещь, которая не будет тебе ничего стоить, так что не беспокойся.
Феофания набрала в лёгкие побольше воздуха и попыталась стать выше:
— Я требую, чтобы ты дал народу, известному как НакМакФиглы, все меловые холмы, что выше призамкового хутора, чтобы те навсегда стали ихними по закону, равно как и по справедливости. Можно составить соответствующий документ, не переживай о его стоимости – я знаю одну жабу, которая подготовит его за пригоршню жуков, – в котором будет указано, что, со своей стороны, фиглы обеспечат всем пастухам и овцам беспрепятственный доступ к меловым холмам при условии – и это важный пункт – отсутствия каких-либо острых металлических предметов окромя ножа. Всё это ничего не будет тебе стоить, мой господин барон, разве только то, что и ты, и твои потомки, а я надеюсь, у тебе будут потомки, - тут Феофании пришлось остановиться из-за прилива смеха, в котором деятельнейшее участие приняла тётушка Ох, после чего продолжила: – Мой господин барон, полагаю, что ты обеспечишь себе дружбу, которая никогда не прейдёт. Одна сплошная выгода и никаких расходов.
К своей чести, Роланд практически не раздумывал:
— Для меня будет честью даровать НакМакФиглам документы к их землям, и я сожалею, нет, извиняюсь за любые недоразумения между нами. Как ты и сказала, они заслуживают свою землю по праву и справедливости.
Феофания была впечатлена короткой речью. Стиль был слегка напыщен, но в итоге он оказался хорошим человеком, а слегка напыщенный стиль речи как раз подходит фиглам. К её радости, раздался шелест голосов уже другой природы – на балках высоко над залом. А барон, теперь куда более похожий на настоящего барона, продолжил:
— Я только желаю сказать им это сейчас лично.
И из темноты наверху раздался могучий клич:

    Блеха́ться!


Ветер серебряный, хладный. Открыла глаза Феофания, у которой в ушах ещё звенело фигловское приветствие. Его место занял шорох сухой травы на ветру. Она попыталась сесть, но никуда не переместилась, тогда позади неё голос сказал:
— Пожалуйста, не дёргайся, это очень сложно.
Феофания попыталась увидеть источник голоса:
— Эскарина?
— Да. Тут кое-кто хочет с тобой потолковать. Теперь можешь встать; я уравновесила узловые точки, в которых пространство пересекает само себя. Пожалуйста, не спрашивай у меня ничего, потому что не поймёшь ответов. Ты снова в передвижной сиюминутице. Можно сказать, снова сию минуту. Я оставлю тебя с твоим другом… и боюсь, времени у тебя немного, из-за заданного значения времени. Но я должна защитить своего сына…
Феофания начало было:
— Хочешь сказать, что у тебя…
И пресеклась, потому что перед ней начал сгущаться силуэт, в конце концов превратившийся в ведьму – типичную ведьму в чёрном платье и чёрных ботинках – довольно справных, отметила Фаня – и, конечно, в остроконечной шляпе. Подвеска у неё тоже была. На цепи с зайчихой из золота. Сама женщина была старой, но трудно было сказать, насколько старой. Она стояла гордо, как бабушка Яроштормица, но подобно тётушке Ох, казалось, не воспринимала свой возраст всерьёз.
Фаня, однако, сосредоточилась на подвеске. Украшения носят с целью что-то показать. В них всегда есть скрытый смысл, если задуматься.
— Ну ладно, ладно, - сказала она. – У меня только один вопрос: я же здесь не для того, чтоб похоронить тебя?
— А ты резва, - сказала женщина. – Ты немедленно выстроила удивительно оригинальный способ ведения диалога и сразу угадала, кто я такая. – Она засмеялась. Голос был моложе лица. – Нет, Фаня. Хотя твоё предположение преинтереснейшим образом и связано со смертью, ответ – нет. Помню, бабушка Яроштормица сказала мне, что когда как следует принимаешься за дело, мир становится набором рассказов, а Феофания Болящая чрезвычайно хороша по части развязок.
— Правда?
— О да. Классическая развязка романтической повести – это вступление в брак или в права наследника, и ты стала демиургом для каждой из этих двух концовок. Молодец.
— Ты – это же я, верно? – сказала Фаня. – Так вот к чему все эти разговоры о ‘помоги себе сама’.
Феофания ухмыльнулась, и Фаня вынуждена была отметить, что это очень приятная ухмылка:
— Вообще-то, я вмешалась только несколько раз по мелочи. Ну, например, позаботилась о том, чтоб ветер для тебя подул действительно очень сильно… хотя, насколько я припоминаю, некоторая колония маленьких человечков нашла своё собственное увеселение в этой рискованной ситуации. Я никогда не знаю наверняка, хорошая у меня память или плохая. Такие вот последствия путешествий во времени.
— Ты умеешь путешествовать во времени?
— С известной помощью нашей подруги Эскарины. И только в виде тени и шёпота. Это как умение скрадываться, когда люди не обращают на тебя внимания, вследствие чего ты становишься как бы невидимой – только тут я, ну, то бишь, мы – короче, ты – уговариваешь время не обращать на тебя внимания.
— Но почему ты хотела со мной поговорить? – спросила Фаня.
— Что ж, ответ выводит меня из себя, и всё-таки он таков: я только помню, что хотела с тобой поговорить, - сказала Феофания. – Прости, опять эти путешествия во времени. Но, думаю, по большому счёту я хотела тебе сказать, что всё будет хорошо, более-менее. Всё встанет на свои места. Ты уже сделала первый шаг.
— А есть и второй? – спросила Фаня.
— Нет; есть ещё один первый. Каждый шаг – первый, если это шаг в верном направлении.
— Но погоди-ка, - сказала Фаня. – Разве ж я не буду тобой однажды? И тогда, получается, я в этот миг буду говорить со мной?
— Да, однако ты, с которой ты будешь говорить, не будет в точности тобой. Мне очень жаль, но приходится, как видишь, говорить о путешествиях во времени языком, который не слишком объясняет их суть. Вкратце же, Фаня, согласно теории эластичных струн, на протяжении всего оставшегося времени где-то там в будущем Феофания будет говорить с Фаней, и самое удивительное в том, что каждый раз, как они будут это делать, обе будут немножко другими. Ведь когда ты встретишь Фаню, то скажешь ей уже то, что ей нужно знать на твой взгляд.
— Но у меня вопрос, - сказала Фаня. – И на этот вопрос я хочу получить ответ.
— Тогда давай быстрей, - сказала Феофания. – Эти эластичные струны, или как там называется то, чем пользуется Эскарина, дают нам не очень много времени.
— Ну хорошо, - сказала Фаня. – Можешь ты хотя бы мне сказать, а я сама-то когда-нибудь…?
Феофания испарилась, улыбаясь небытию, но Фаня расслышала одно слово. Похоже, это было ‘Слушай’.
А потом она снова увидела зал, как будто никуда из него и не девалась – люди издавали одобрительный рёв, и повсюду были фиглы. А возле неё был Волховец. Лёд тронулся.
Но когда к ней вернулось чувство равновесия и она перестала спрашивать себя, что только что случилось, что же на самом деле случилось, Феофания огляделась в поисках остальных ведьм и увидела, что те беседуют между собой, как судьи, согласовывающие счёт.
Совещание окончилось, и они пошли прямо к ней, ведомые бабушкой Яроштормицей. Достигнув её, они поклонились и подняли шляпы, что было знаком почтения к её мастерству.
Бабушка Яроштормица строго посмотрела на неё:
— Вижу, ты обожгла себе руку, Феофания.
Фаня посмотрела на руку:
— А я и не заметила. Бабушка, сейчас можно спросить? Вы бы все меня убили?
Она увидела, как поменялись их лица.
Бабушка Яроштормица оглянулась на них и помолчала.
— Скажем так, девушка, мы бы приложили все усилия, чтобы тебя не убить. Однако, в общем и целом, Фаня, нам кажется, что сегодня ты выполнила женскую работу. Ведьма видна в гуще событий. Что ж, мы тут огляделись и увидели, что ты в такой гуще событий, что эти владения целиком вращаются на тебе одной. Ты себе сама хозяйка, и если не начнёшь сама кого-то учить, зря только время потратишь. Мы оставляем это владение в лучших из всех возможных рук.
Ведьмы захлопали в ладоши, кое-кто из гостей присоединился, хотя они и не понимали смысла произнесённых фраз. Что они всё-таки поняли, так это то, что перед ними стоят почти все старые, опытные, важные и страшные ведьмы. И что они выказывают уважение к Феофании Болящей – одной из них, ихней ведьме. Стало быть, она очень важная ведьма, глядишь – и Мел станет очень важным местом. Разумеется, они и так это знали, но приятно, что нашлось подтверждение. Кое-кто выпрямился, другой почувствовал гордость.
Прустиха снова сняла шляпу:
— Пожалуйста, не бойся наведываться в город, Болящая. Думаю, могу пообещать тебе тридцатипроцентную скидку на всю продукцию Престижа, кроме скоропортящихся и потребительских товаров – на такое предложение, знаешь ли, нельзя начхать.
Все ведьмы снова в унисон подняли шляпы и пошли обратно в толпу.
— Знаешь, прямо сейчас ты ни дать, ни взять, устроила за людей их жизни, - сказал Волховец позади неё, но когда она резко повернулась, он со смехом попятился: - В хорошем смысле. Ты ведьма, Фаня. Ты – ведьма!
И люди подняли бокалы, и принесли ещё яств, и снова танцевали, и смеялись, и дружили, уставали, и в полночь Феофания Болящая лежала в одиночестве на своём помеле высоко над меловыми холмами и смотрела вверх на вселенную, затем вниз на ту её часть, что принадлежала ей. Она – ведьма, парящая в выси над всем, но, надо сказать, с аккуратно пристёгнутым на пряжку кожаным ремнём.
Метла мягко поднималась и опускалась, когда её подхватывали тёплые ветра, и когда её саму подхватили усталость и тьма, она вытянула вперёд свои руки к темноте и, лишь на миг, пока мир продолжал вращаться, Феофания Болящая облачилась полночью.
Она не спустилась, пока солнце не покрыло горизонт коркой света. А проснулась она от пения птиц. По всему Мелу жаворонки поднимались, как каждое утро, в симфонии плавного созвучия. А жаворонков трели в самом деле так певучи. Они потоками устремляются ввысь мимо метлы, не обращая на неё ни малейшего внимания, и Феофания слушает, околдованная, пока последняя птица не затеряется в сверкающем небе.
Она приземлилась, приготовила завтрак для одной пожилой женщины, прикованной в постели, покормила её кота и пошла проведать, как поживает сломанная нога Триумвирата Запяста (30). Она останавливается на полпути по соседству со старушкой Шарнир, которая в одночасье разучилась ходить, но, по счастию, Фане удаётся выяснить, что та всего лишь ненароком вдела обе ноги в одну панталонину.
Затем она возвращается в замок, чтобы узнать, что ещё нужно сделать. Всё-таки она ведьма.

Примечания:

(30) Чета Запястов немного образованнее, чем надо, поэтому решила, что слово ‘триумвират’ хорошо подходит в качестве имени для их третьего ребёнка.
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 7:35 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Послесловие

    Эпилог

    Полночь днём


Снова шла ярмарка-скоблёжка – та же шумная шарманка, ловля лягушек ртом, предсказание судеб, смех, воры, шарящиеся по карманам (хоть и не по ведьминским), только в этом году, по всеобщему согласию, никакой сырной гонки. Фаня прошлась сквозь всю ярмарку, кивая знакомым, то есть всем, и по большому счёту радуясь солнцу. Уже прошёл год? Столько всего случилось, всё перемешалось, как звуки ярмарки.
— Добрый день, Фео.
Это была Янтарка со своим парнем – то есть, мужем.
— Почти не узнала тебя, Фео, - весело сказала Янтарка, - из-за того, что ты не надела остроконечную шляпу, если понимаешь, о чём я.
— Я думала, что сегодня побуду просто Фаней, - сказала Фаня. – Праздник же всё-таки.
— Но ты всё ещё ведьма?
— О да, я всё ещё ведьма, но необязательно шляпа.
Янтаркин муж рассмеялся:
— Понимаю, о чём ты, Фео! Готов поклясться, порой люди думают, что я – пара рук!
Фаня осмотрела его с ног до головы. Они, конечно, встречались и беседовали, когда она женила его на Янтарке, и в тот раз она была впечатлена; он был, как говорится, крепким парубком, острым, как его иголки. Далеко пойдёт, да ещё и Янтарку с собой прихватит. А после того, как Янтарка закончит своё обучение под началом крыницы, кто знает, не прихватит ли она его сама куда-нибудь?
Янтарка повисла на его руке как на дубовой ветви.
— Мой Лель приготовил для тебя небольшой подарок, Фео, - сказала она. – Ну же, Лель, покажи ей!
Парубок предложил вниманию упаковку, которую нёс с собой, и откашлялся.
— Не знаю, следишь ли ты за модой, Фео, но в городе теперь изготавливают замечательные ткани, так что когда Янтарка мне это предложила, я подумал о них. Но нужно ещё, чтоб не линяло при стирке, для начала, и на юбке, наверное, нужен разрез – для помела, и рукава такие – широкие у плечей и узкие от локтя до запястья, в форме бараньего окорока – это нонче последний писк моды, и с тугими пуговками на манжетах, чтоб не мешались, а внутри – потайные карманы, разработанные в таком стиле, что едва заметны. Надеюсь, что по размеру, Фео. Мне хорошо даётся замер без рулетки. Такая уж сноровка.
Янтарка запрыгала у него на руке:
— Надень, Фео! Давай же, Фео! Надень!
— Что? Перед всеми этими людьми? – Фаня была смущена и одновременно заинтригована.
Янтарка не собиралась сдаваться:
— Вон палатка для кормящих! Там нет мужчин, не страшно! Они боятся, что пришлось бы помогать какому-нибудь младенцу срыгнуть!
Фаня сдалась. Чувствовалось, что содержимое в упаковке богатое; на ощупь мягкое, как перчатка. Матери и младенцы наблюдали за ней, когда она скользнула в платье, и тогда она услыхала завистливые вздохи, перемежаемые детскими отрыжками.
Янтарка, горящая энтузиазмом, протолкалась под откидной занавес и ахнула.
— Ох, Фео, Фео, тебе оно так идёт! Ох, Фео! Если б ты только могла видеть себя со стороны, Фео! Пойдём – покажешься Лелю, Фео, он будет горд как король! Ох, Фео!
Нельзя разочаровывать Янтарку. Просто нельзя. Это как пинать щенка.
Без шляпы Фаня чувствовала себя иначе. Легче, может быть. Лель тоже ахнул и сказал:
— Вот бы мой учитель был здесь, Феофания, ведь ты – просто шедевр. Вот бы ты могла видеть себя… Фео?
Лишь на миг, потому что нельзя вызывать у людей слишком сильных подозрений, Фаня вышла из своего тела и посмотрела на себя, крутящую на себе красивое платье – чёрное, как душа кошки-копилки, и подумала: полночной тканью облекусь и тогда уж стану носить как подобает…
Поспешила обратно в своё тело и застенчиво поблагодарила молодого портного:
— Шикарно, Лель, я с радостью пролечусь, чтоб показаться твоему учителю. Манжеты восхитительны!
Янтарка подпрыгнула:
— Нам лучше поспешить, если хотим увидеть перетягивание канатов, Фео – там фиглы против людей! Будет весело!
И в самом деле, был слышен рёв разогревающихся фиглов, хотя они слегка изменила свой традиционный напев:
    Ни королей, ни королев, ни знати – всё нам мимо!
    Един барон – и по взаимно согласованному соглааааасию, вестимо!

— Вы идите, - сказала Фаня. – Я тут подожду кое-кого.
Янтарка приостановилась:
— Не жди слишком долго, Фео, не жди слишком долго!
Фаня медленно пошла в замечательном платье, задумавшись – осмелилась бы она носить его каждый день… руки обогнули её уши и закрыли ей глаза.
Голос позади неё сказал:
— Букетик для хорошенькой дамы? Никогда не знаешь – может, поможет найти кавалера.
Она развернулась:
— Волховец!
Они болтали, удаляясь от шума, и Фаня выслушивала новости о молодом парубке с ясным умом, которого Волховец обучил, чтобы тот вступил в должность нового школьного учителя; и про экзамены, врачей и Бесплатную Больницу леди Сибиллы, в которую только что приняли – важный момент – нового ученика, а именно: Волховца, вероятно потому, что раз он может отличить заднюю ногу от осла – стало быть, у него талант к хирургии.
— Не думаю, что у меня будет много выходных, - сказал он. – Много не дают, когда ты ученик, мне каждую ночь придётся спать под автоклавом и присматривать за всеми пилами и скальпелями, но я знаю все кости наизусть!
— Ну что ж, в конце концов, на помеле не так уж и далеко, - говорит Фаня.
Выражение лица Волховца меняется, когда он лезет в карман, достаёт завёрнутый в тонкую ткань предмет и вручает ей без слов.
Фаня разворачивает ткань, заранее зная наверняка, что это будет зайчиха из золота. В целом мире нет ни малейшей вероятности, что это окажется не она. Она пытается подобрать слова, но у Волховца всегда была припасена подходящая ко случаю реплика.
Он говорит:
— Ведьма Феофания… будешь ли ты столь любезна сказать мне: каков звук любви?
Фаня смотрит ему в лицо. Шум игры в перетягивание канатов исчезает. Птицы перестают петь. В траве кузнечики перестают тереться задними лапками и смотрят вверх. Мир вращается еле-еле и даже меловой великан (наверное) силится услышать, и тишина течёт над миром, пока не остаётся только Волховец, который всегда здесь.
И Феофания говорит:
— Слушай.
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 7:44 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Словарь языка НакМакФиглов

    Словарь языка НакМакФиглов

    адаптированный для обладателей тонкой душевной организации

    (за авторством ведьмы, известной как Проница́йя Тик, в процессе составления)


Белиберда: галиматья
Блеха́ться! / Блеха́ться-потроха́ться!: родовое восклицание, которое может значить что угодно от ‘О Господи!’ до ‘Я только что потерял самообладание и сейчас начнутся проблемы’; грамматически это два дублирующих друг друга глагола, отвечающие на вопрос ‘что делать?’ – ‘блехаться’ и ‘потрохаться’; глагол ‘потроха́ться’ этимологически восходит к слову ‘потроха́’ как множественному числу от слова ‘по́трох’
Голошенье: крик отчаяния
Давненьку: давным-давно
Долговя́зы: люди
Заро́к: очень важное обязательство, подкреплённое обычаями и магией. Не птица.
Криница/ крыница: женская голова клана и, получается, мать большой части его участников. Фиглёныши очень крохотные, а у крыницы за всю жизнь рождаются сотни их.
Мопсиха: старая женщина
Му́ка: беспокойство, расстройство
На́больший: вождь клана (обычно муж крыницы)
Обры́жный: жуткий, странный; иногда почему-то значит ещё и продолговатый
Овцы: шерстяные штуковины, кушающие траву и бекающие. Их легко спутать с другим видом.
Особая овечья притирка: скорее всего самогонка, извиняюсь за разочарование. Никто не знает, какое отношение она имеет к овцам, но говорят, она оказывает благотворное воздействие на пастухов холодной зимней ночью, а на фиглов – вообще всегда. Не пытайтесь приготовить дома.
Очи: глаза
Последний Мир: фиглы верят, что уже мертвы. Этот мир так хорош, утверждают они, что, должно быть, они действительно хорошо вели себя в прошлой жизни, после чего умерли и оказались здесь. А если умереть здесь, то отправишься обратно в Последний Мир, который, по их убеждениям, довольно безрадостен.
Раскайный: никчёмный
Скоритися судьбине: встретить лицом к лицу уготованную судьбу
Скульд: бард клана, искусный в игре на музыкальных инструментах, стихосложении, рассказах и песнях
Смох: маленький кожаный кошель спереди килта у фигла, прикрывающий то, что, по его мнению, надо прикрыть, и, как правило, содержащий то, что он в последнее время подъедает, что-то найденное, а значит присвоенное им, и очень часто – ведь даже фигл может простудиться – нечто, употребляемое им в качестве носового платка, необязательно мёртвое.
Сортир: уборная
Стра́ждати-жаждати: отчаянно хотеть чего-то, например как во фразе ‘я стражду-жажду чашки чая’
Таёныш: секрет, тайна
Тьфушный: меня уверяли, что это означает ‘плёвый’
Трясцо́: слабак
Чепухрыжник: неприятная личность
Гадо́та: очень неприятная личность
Мразота: в общем и целом неприятная личность
Чиглипы́х: его можно найти только в крупных фигловских курганах в горах, где воды достаточно для регулярных купаний; это что-то вроде бани. Фиглы Мела обычно считают, что можно покрываться грязью только до тех пор, пока она не начнёт отваливаться без посторонней помощи.
Шибало́к: камешек или комочек, которым стреляют из рогатки; также по какой-то причине означает гуляку или кого-то, кого замотало по свету
Хромый: см. Раскайный
Яга: ведьма любого возраста
На́большая яга: очень важная яга
Ягатство/ поеживание: любое занятие ведьмы
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 7:49 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Примечание автора

    Примечание автора


Работа моя заключается в том, чтобы выдумывать всякую всячину, а лучший способ выдумать – взять из жизни…
Когда я был маленьким, как раз когда окончился последний ледниковый период, жили мы поживали в избе, которую узнала бы Феофания Болящая: у нас была студёная водица, никакого тебе электричества, мылись раз в неделю, потому что жестяное корыто нужно было принести с гвоздя, который был вбит с наружной стороны кухонной стены; чтоб набрать воды, уходило много времени, потому что всё, в чём моя мама могла её нагреть, представляло из себя один единственный чайник. Я тогда, как младшенький, мылся первым, после чего мама и папа, и наконец пёс, если папе казалось, что от него маленько несёт.
В деревне были старики, которые родились ещё в юрский период и все казались мне одинаковыми – в плоских кепках и серьёзных шароварах, держащихся на толстенных кожаных ремнях. Одного звали мистером Алленом, и он не пил воду из-под крана, потому что, как он говаривал, «Нет у неё ни вкуса, ни запаха». А пил он воду с крыши своей избы, кормящей дождевой бак. Меня терзали смутные сомнения, что пил он не только дождевую воду, потому что нос у него походил на две земляничины, въехавшие друг в друга *(31).
Бывало, мистер Аллен грелся на солнцепёке перед своей хатой, сидя на старом кухонном стуле, глядя, как мир проплывает мимо, а мы – ребятня – глядели на его нос, на случай, если тот взорвётся. Однажды я с ним болтал, и ни к селу, ни к городу он сказал:
— Когда-нить видал, как жниво горит, сынку?
Я-то видал: только не поблизости от нашего дома, а когда мы в праздник ездили к побережью, хотя порой дым от горящего жнива был таким густым, что походил на туман. Жниво – это то, что остаётся на поле от покоса, когда колосья уже скошены под пеньки. Говорят, жечь жниво хорошо, чтоб избавляться от паразитов и болезней, но сам процесс подразумевает, что множество маленьких птиц и зверей сгорают заживо. Эта практика уже давно запрещена – по этой самой причине.
Однажды, когда телега с жатвой проезжала по нашей тропке, мистер Аллен спросил у меня:
— А зайчиху когда-нить видал, сынку?
Я сказал:
— Разумеется, да.
(Если вы не видели зайца, то представьте кролика, скрещенного с борзой, которая умеет прыгать очень величественно.)
Мистер Аллен сказал:
— Зайчиха не боится огня. Она умеет его переглядеть, и просто перепрыгивает через него, а земля-то с той-то стороны безопасна.
Мне, должно быть, было шесть или семь, но я запомнил это, потому что вскоре мистер Аллен умер. Потом, когда я уже был намного взрослее, я нашёл в магазине б/у книг книженцию под названием «Скачущая зайчиха» за авторством Джорджа Юарта Эванса и Дэвида Томсона, откуда я узнал то, что не осмелился бы выдумать.
Мистер Эванс, умерший в 1988, в течение своей долгой жизни беседовал с людьми, работавшими на земле: не из кабины трактора, а на лошадях, они-то и наблюдали живую природу вокруг себя. Кое-где, думаю, они навели немного лоска на свои рассказы, но так даже лучше, и я, ни секунды не колеблясь, в свою очередь отполировал для вас легенду о зайчихе. Если эта легенда неправдива, тогда правда должна быть как раз такой.
Я посвящаю эту книгу мистеру Эвансу, замечательному человеку, который помог многим из нас узнать о глубинах истории, над которой мы плывём. Важно знать, откуда мы, потому что если не знать, откуда, тогда не будем знать, где мы сейчас, а если не знаем, где мы сейчас, то не знаем, куда идём. А если не знаем, куда идём, то, вероятно, идём не туда.
Терри Пратчетт
Уилтшир
27 мая 2010
*(31) Отец говорил мне, что это называется «носом пьяницы», но, видимо, он ошибался, поскольку данное состояние, как мне сказали, является разновидностью угревой сыпи у взрослых (называемой ринофима, но я подозреваю, что столько информации ни к чему).
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Kirta



Зарегистрирован: 02.12.2013
Сообщения: 229
Ответить с цитатой
СообщениеДобавлено: Wed Feb 17, 2016 7:53 pm     Заголовок сообщения: Полночной тканью облекусь. Послесловие переводчика

    Примечание переводчика


Первому Дню Рождения автора, прошедшему без участия самого именинника.



Список изменений в переводе имён собственных:

30 апреля.
Miss Spruce: Ель > мисс Хвоя.
Rob Anybody: Роб Кто Угодно в Гроб > Роб в Гроб
Mrs Snapperly: миссис Защёлкаци > миссис Щелкунчик
+ соответствующие дополнения в комментарии

14 мая.
H.J. Toadbinder: Джером Лягушкоборец Джером > Джером Лягушачья Лапка Джером.
Mr Tyler: предыдущий перевод > г-н Брамник.
+ соответствующие дополнения в комментарии

18 мая.
Ham-on-Rye: Ляжки-во-Ржи > Над-ляжками-во-ржи.
+ соответствующие дополнения в комментарии

19 мая.
Petty: Мелкий/ Мелкая > Мелочь (первоначальный перевод)
William (coachman): Мирча > Уильям
jiggit: двуджэстышка > двуджэста


Список изменений в переводе реалий:

20 мая.
rough music: суровая музыка > грубая музыка
+ соответствующие дополнения в комментарии
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Начать новую тему Ответить на тему   Список форумов pratchett.org -> Переводы
 Страница 1 из 2
Часовой пояс: GMT
На страницу 1, 2  След.
 


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах